Бадьёльйывсаяс - Бадьёльские

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Создать форум

ЛЕСНЫЕ ЛЮДИ

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

А.В.КРУГЛОВ

ЛЕСНЫЕ ЛЮДИ

   Бесспорно - зырянский народ по своим особенностям, обусловливаемым его происхождением и влиянием природы занимаемой им страны, заслуживает известности едва ли не более, чем другие народности, обитающие в северо-восточной части Европейской России. На самом же деле зыряне известны гораздо менее всех других русских инородцев. Зырянский край - terra incognita не только для тех, кто вовсе не изучал географии...
   Нельзя, однако, сказать, чтобы о зырянах ничего не писали.
   В «Губернских Ведомостях» (Арх., Вологодск. и Вятских),- за старые года, рассеяно немало статей, написанных дельно, как напр. статьи Кокшарова, гг. Поповых, Куратова, Латкина, Кичина и др. Есть очерки с печатью художественного яркого таланта (наброски Ф. Берга, Ю. Волкова и Ф. Арсеньева). Но кто из обыкновенных читателей будет рыться в «Губернских Ведомостях»? И где их достать, если полного экземпляра «Ведомостей» со дня их существования нельзя найти даже в Императорской Публичной Библиотеке? Можно найти в журналах и еще два-три этюда, которые затерялись в массе другого материала. Есть солидный очерк - свод мнений о зырянах,- принадлежащий К. Попову, но он отпечатан в специальном издании, совсем не распространенном в публике. Помимо заметок, разбросанных в провинциальных «Ведомостях», есть сочинение, изданное отдельно. Эта прекрасно написанная книжка принадлежит Ф.А. Арсеньеву и называется «Зыряне и их охотничьи промыслы». Но автор касается вскользь всего, что вне промыслов, и то охотничьих.
Моя цель - совсем иная. Я хочу познакомить с зырянами обыкновенного читателя, познакомить более или менее подробно, в легкой форме этнографического рассказа, столь удачно выбранной нашим почтенным, высокоталантливым собратом, Вас. Ив. Немировичем-Данченко. Этот художник-этнограф не обошел и моих сородичей-зырян в своей книге «Страна холода», но он коснулся их совсем слегка. Пользуясь трудами других писателей о зырянах, а также устными рассказами знающих людей и собственными впечатлениями, я надеюсь несколько подробнее и всестороннее познакомить читателя с племенем «коми-войтыр» - «лесными людьми». Мне удалось добыть несколько новых сведений, и, между прочим, три песни, неизвестные даже таким знатокам зырянского слова, как Ю.Волков и И.Куратов. Желая познакомить читателя более или менее подробно, я все же многое должен упустить, избегая суши и той детальности, которая могла бы по¬казаться скучной и придать совсем иной характер очеркам.
   Необходимым считаю сделать еще одну оговорку. Все, что я рассказываю, касается зырян вологодского края и отнюдь не распространяется на зырян-ижемцев, описанных уважаемым С. В. Максимовым. Ижемцы резко отличаются от вологодских зырян как образом жизни, так и характером, наречием и многими др. свойствами...

А. Круглов
Новгород.
1886 г. 5 сентября

0

2

Вся эта ширь, вся эта даль
Была когда-то не такой!
Тоска берет... Былого жаль!
Богатым был мой край родной!
Гнездился зверь в его лесах,
И зверю не было числа;
В его озерах и реках
Сплошной стеною рыба шла.
В. Н. Д.

Зыряне зовут себя: коми-войтыр,
что значит «лесные люди».
(Из Памятной книжки Вологодской губ)

I
Лесом.- Чичер - Человек без головы.- Тырмас- Деревенский шлагбаум.-
Деревня.- Пэдэр Чирк.

    Долгое время мне пришлось ехать лесом... Глухо шумел он при сильном ветре, и услужливое эхо повторяло мрачный ропот лесных великанов. Иногда становилось так темно, что, казалось, ночь мгновенно заменяла день. Но вот, опять наступала редь, и свет, робко сначала, а потом все шире и свободнее, разливался вокруг. Мы ехали уже третий день. А осень - несносная, неприветная царила вокруг. В третий раз спустились на землю холодные, пасмурные сумерки. Даже на прогалинах все предметы, перемешиваясь между собою, сливались во что-то безразлично-тусклое. Мелкий дождь, называемый по-зырянски «чичер», так и сеял, прохватывая сыростью тело и наводя тоску на душу.
   - Да поезжай ты скорее!- крикнул я раздраженно ямщику, с невозмутимым хладнокровием сидевшему на облучке и напевавшему себе под нос какую-то зырянско-русскую песню.
   - Гай, гай, ветлы!- дергая вожжами, промычал ямщик, сделавший это для очистки совести, а вовсе не из желания ехать скорее.
   - Много ли еще осталось?- спросил я. Он молчал.
   - Слышишь иль нет?- крикнул я с нетерпением.
   - Ну?- отозвался возница.
   - Скоро ли конец?
   - Скоро... вишь вот.
   Он указал рукою направо.
   - Ридь (редь),- пробуркнул он, как бы в пояснение. Лес действи¬тельно начинал редеть, что служило несомненным признаком того, что жилье было уже не далеко.
   - Гай, гай, ветлы, ветлы!- вдруг неистово-громко заорал мой ямщик и начал бить своих маленьких лошадок длинным узловатым кнутом.
   Те понеслись изо всей силы; телега запрыгала, и я чуть не вылетел из нее.
   - Куда ты? Постой!
   Но ямщик продолжал кричать, а лошади бежали так, как понеслись бы они, спасаясь от стаи волков.
   Это продолжалось минут десять. Потом ямщик крикнул какое-то новое слово, и лошади пошли по-прежнему чуть не шагом.
   - Зачем ты понесся вдруг как сумасшедший?- обратился я с вопросом к зырянину.
   - А место такое, потому,- отвечал он.
   - Какое место?
   - Худое место... он тут ходит... завсегда надо скорей... особливо темно если...
   - Да кто он?
   - Он самый... без головы... человек без головы.
   «Что за чепуха»,- подумал я и попросил ямщика объяснить, в чем дело.
   - Да уж давно то было,- отрывисто и грубовато начал он.- Жили два друга, приятели...
   -Ну? Ну!..
   - Жили вместе, охотились... Раз вместе пошли... Только обоим, стало, одна девка понравилась... одна обоим.
   - Хорошо, понимаю.
   - Вот пошли вместе, стал один у ручья воду пить... наклонился, а другой и отрубил ему голову. Голова в ручей упала, и не нашли ее; он на берегу остался... Другой ушел... Его схоронили, и вот он теперь все ходит без головы, ищет свою голову.
   Последнюю фразу ямщик уже договорил чуть не шепотом. Я попробовал было разубедить, но он не стал и спорить со мною, произнеся только: «это верно». Так крепко было в нем убеждение, что человек без головы ходит около своей могилы.
   Где-то невдалеке жалобно прокричала лесная птица... Глухой звук прошел по лесу. Дебрь все более и более редела.
   - Вот это ладно,- произнес ямщик довольным тоном.
   - Что это?
   - Доберемся до теми, а то неповадно... он может... известно - без головы!
   Телега сильно качнулась, задевши колесом за большое срубленное дерево, лежавшее на дорожке. Несколько свежих пней заметил я по ту и другую сторону дороги. Сосна и другая - обе опаленные снизу, но еще сохранившие зеленые верхушки, а кругом них - пространство обгорелой земли, покрытое золою и черными головнями.
   - Во, уж близко и деревня... - вишь!
   Ямщик указал на обнесенные елями поляны, видневшиеся невдалеке.
   Подвигаясь медленно, мы через несколько минут приблизились к селению, загроможденному без всякого порядка... Лошади, измученные ездой по трудной дороге, заметно оживились, почуяв скорый отдых. Я был также сильно утомлен и с нетерпением ждал той блаженной минуты, когда наступит конец моему странствию и я буду иметь возможность сказать желанное слово: тырмас. Тырмас, т.е. довольно тащиться по кочкам, рытвинам и морю грязи; тырмас спать сидя и каждую минуту опасаться быть выкинутым из телеги в канаву, ухаб, а не то и очутиться в пропасти.
   Одному путешественнику пришлось ехать берегом какой-то зырянской реки. Направо залегала беспросветная лесная чаща, налево прямо обрывалась береговая круча, а внизу под берегом темнела речная глубь. Берег песчаный, подмытый, с нависшими над кручью елями, поминутно осыпался под колесами. Камни и глыбы с глухим шумом скатывались в воду, слышался плеск. Вдруг под задним колесом край берега рухнул, и было мгновение, когда колесо, оставшись почти на весу, дрогнуло, и телега с лошадьми и с путешественником готова была слететь в воду с пятисаженной высоты. Хорошо, что лошади рванули и вынесли, а то бы и седок и ямщик совершили неприятное и опасное salto-mortale в бездну.
   Но вот мы поднялись в горку, объехали ряд полусгнивших сараев и остановились у деревенского шлагбаума, выражаясь проще - у отвода, ведущего в деревню.
   - Открывай же,- хотел я сказать ямщику, но это было уже напрасно.
   Босоногий мальчишка, выросший словно из земли, проворно отворил отвод, и мы въехали в самую деревню. Я бросил мальчугану несколько копеек; он быстро исчез за углом первой хаты.
   Удивительно странно построена деревня. Избы расположены без соблюдения всякой правильности; они близко примыкают одна к другой, и притом так, что упираются задом или углом, точно непримиримейшие враги между собой. Немного в стороне, вправо от крайней избы, стоит деревянная часовня, в которой раза два в год совершается богослужение.
   - Куда тебе ехать-то? К Чирку, што-ль?
   - Сказал, к нему,- знаешь?
   - Эво! Кто ж ево не знает! Чирка всякий знает!
   Пэдэр Чирк, зажиточный зырянин и лучший местный охотник, года три тому назад познакомился со мною. Мой двоюродный брат знал его уже лет десять; только это давнишнее знакомство и было причиною того, что я скоро сошелся с Чирком, скрытным по натуре, как и все зыряне.
   Он звал меня в гости посмотреть их житье-бытье. Я воспользовался свободным временем и завернул к нему.

0

3

II
Зырянские керки.-Керка Чирка.-Встреча.-Зырянские штольцы.-В кер-ке.- Приезд новых гостей.

   Керка (изба) Чирка построена по обыкновенному зырянскому шаблону. Зырянские жилища отличаются массивностию,- видно, что край лесной, все пристройки сосновые; из ели даже и сараи строятся редко. Планов зыряне не ведают, фундаментов не знают. Строятся избы так: первоначально ставятся два сруба, для двух отдельных изб, в расстоянии сажени один от другого, причем срубы бывают вышиною до 3-х сажен. В половине вышины их настилаются полы из целых бревен и сверху их другие, из расколотых надвое толстых плах. Аршина на полтора выше пола прорубаются окна, по три с каждой из двух сторон, обращенных на улицу и двор. Окна по большей части маленькие, причем среднее прорубается несколько выше двух других. Когда поставят две избы, то приступают к устройству сеней; они делаются между избами и забираются бревнами.
   Так же построена и керка Чирка, с тою только разницею, что в окна были вставлены хорошие стекла, а не маленькие обломочки, склеенные между собою, как это часто встречается в зырянских избах. У самых бедных еще не то бывает: рамы обтягиваются просто бычачьими пузырями...
   Только что наша телега успела остановиться у дома Чирка, как звякнула щеколда, из керки выбежал низенький, коренастый мужичок, довольно красивой, хотя и угрюмой наружности, одетый в набивную рубаху-косоворотку и в коротенький тулуп внакидку. Чуть-чуть рыжеватые волосы подстрижены в кружок.
   - Чолом видзя,- произнес он почтительно, низко кланяясь мне.
   - Не узнаешь, Пэдэр?- сказал я, сбрасывая с себя шубу, которою прикрылся в дороге от ветра и сырости.
   Чирк подошел близко к телеге и вскинул на меня свои карие, немножко лукавые глаза.
   - Ах, батюшки!- воскликнул он, всплескивая руками, и почтительное выражение лица перешло в ласково-добродушное.
   - Узнал?
   - Александр Васильевич! Это какими ветрами занесло тебя в наши дебри?
   - Попутными, Пэдэр; а ты и не рад гостю?
   - Ой, чтой-то! Да разве можно так обижать бедного морта (человека), бедную дебряную чучелу?
   Чирк, долгое время живший среди русских, хорошо говорил по-нашему и даже любил порою выражаться про себя и своих так: «мы - лесные люди, чучелы дебряные». Разумеется, шутя, а серьезно он не смотрел так на себя и земляков.
   - Да я шучу, Пэдэр... полно!
   - Понапрасну, Александр Васильевич... Истинно!.. А я тебя ишь как почетно встретил...
   - Да, да... за кого это ты меня принял?
   - Да за станового или за Штольца прямо... Обоих ждем... Первый-то беспременно сегодня должен прибыть.
   - Ах, Штольца!- засмеялся я...- Который это у вас Штольц-то?
   - А уж, право, и не знаю,- отвечал Чирк,- много их переменилось. Здесь надо несколько объясниться. Дело вот в чем. Лет двадцать - если не больше - тому назад в зырянском краю был судебный следователь Штольц. Зыряне так привыкли к этой фамилии за долгие годы, что употребляли ее вместо слова следователь. Штольца перевели куда-то; приехал новый следователь, кажется, Иваницкий, а зыряне и его стали звать Штольцем: «к нам-де новый Штольц приехал»,- желая этим сказать, что прибыл новый следователь. И с тех пор всех следователей начали звать Штольцами.
   Мы вошли с хозяином в керку; за нами следовал ямщик с моим чемоданом.
   Внутреннее расположение дома было почти такое же, как и вообще у русского крестьянина. Мало чем отличается зырянская керка от русской избы. Сначала идут сени, почти всегда грязные, заставленные кадушками, бураками, заваленные грудами больших и малых мешков. Вправо - дверь в избу, а прямо на поветь, или сеновал, где кроме сена лежит разный крупный хозяйственный скарб. Дверь из сеней в избу - узенькая и низенькая. В избе под окнами кругом тянутся неширокие полки, на которых лежит все, начиная от какой-нибудь завалящей берестяной табакерки, щетинной чесалки и кончая амбарным ключом; вокруг стен ниже окон - деревянные лавки, а около длинного стола, в переднем углу - скамейки. Огромная печь занимает чуть не половину избы. К печке пристроено из толстых досок подполье, называемое русским словом - голбец.
   Нас встретила пожилая женщина, еще сохранившая черты своей прежней красоты.
   - Чолом видзя,- сказал я.
   - Локте щойте,- отвечала она быстро. Произнеся это, она стремительно бросилась к столу, схватила с него ковш с квасом, потом вытащила веник из-под печки и принялась мести пол, поднявши страшную пыль. К моему счастию, подметание продолжалось не более двух минут. Бросив веник, она побежала куда-то из керки.
   - Жена твоя?
   - Сыди, гöтырь (да, жена),- отвечал Чирк почему-то по-зырянски.-А вот и дочь,- сказал он.- Эй, Одэ, живее самовар!
   Худенькая девочка, лет одиннадцати, хлопотливо засуетилась около самовара.
   - Ну, что, как здоровье?- спросил Пэдэр.
   - Слава Богу! Ты как?
   - Живем... вот дочурка помогает бабе... живем, старики.
   - Уж и старики?
   - А то нет? Мне уж на седьмой идет.
   Я не без зависти взглянул на Чирка. Седьмой десяток и такая крепость, такая бодрость, живость. Ни одного седого волоска! Я высказал это.
   - Что ж такое, Васильевич? Леса, известно, воздухом поят, силу крепят... А все ж кости годы чувствуют... Эх,- вздыхая, промолвил Чирк,- было нахожено, снегу померяно. В ем спали, в воде по суткам стаивали... болесть не диво... не будь дебри - сгинуть надоть бы!
   - А пи кöны? (сын где?) - спросил я, припоминая кое-что из того, что знал по-зырянски.
Чирк усмехнулся.
   - Разумеешь по-нашему,- сказал он и ответил:- Пи ылын (сын далеко).
   - Где же?
   - Подати в город повез... казну от всего общества.
   - И долго не вернется?
   - А Богу как!.. Неведомо... Надо бы торопиться... в лесованье пойдет.
   - И ты?
   - Уж куды мне! Петырь идет.
   - А мне можно?
   - В лесованье-то? -Да.
   - Чего же, можно!
   На столе явилась закуска и самовар.
   - С дорожки-то на здоровье!
   - Спасибо, не откажусь.
   - И доброе дело.
   На стол были поставлены ярушники (лепешки из ячменной муки, намазанные маслом), толстые щи и сам черинянь - кушанья исключительно зырянские. Толстые щи - это толченый ячмень, разваренный в воде, а черинянь - рыбный пирог: в тонкий слой теста запекают целую рыбу, промытую, очищенную от внутренностей, но в чешуе. Был подан и десерт - брюква и репа пареная, облитая маслом и сметаной.
   Ярушники очень вкусны. Репа и брюква - тоже. Щей, по-моему, нельзя есть. Черинянь вкусен, но есть его надо умеючи, и я отказался.
   - Хороший хлеб,- похвалил я.
   - Слава создателю! Без качи обойдемся ноне.
   Ох, эта кача! Кача - хлеб из пихтовой и осиновой коры, с небольшим подбавлением муки. Кача - хлеб; кача - каша. Я раз только немного съел качи и думал, что схвачу воспаление в кишках. А ее едят, едят много!... И мрут же...
   Явилась жена Пэдэра и стала разливать чай. Вдруг на дворе послышался звон колокольчика... Все ближе и ближе... Вот он звякнул громко и смолк у самых окон.
   - Приехали!.. Становик, либо Штольц!- воскликнул Пэдэр и бросился бегом вон из керки, отдав на ходу жене какое-то приказание по-зырянски. Та засуетилась.

0

4

III
Становой-статистик.- О.Анфим.

   В комнату ввалился маленький, кругленький человечек, который не шел, а как бы катился, словно мячик. Жирный, двоичной подбородок складкой лежал на воротнике тулупа. Мелкие черты лица были очень сдобны, если можно так выразиться; сочный, в виде сливы, нос с сизоватым оттенком, щеки в виде двух булок. Глаза совсем спрятались в узкие щели, откуда высматривали не без иронии и лукавства.
   Это был становой.
   За ним вошел человек лет пятидесяти пяти, с добродушным, грубоватым лицом, высокий, плотный, с медлительными движениями. Глазки его щурились и улыбались. Когда он сбросил с себя шубу и расправил волосы, стало ясно, что это священник.
   - Пожалуйте, ваше скородие! Отец Анфим! К столику... Одэ! Баба! Чаю их скородию! И батюшке! Да живее... знаешь...
   - Ты это, Пэдэр, насчет греющей водички в бутылочке?.. Ха-ха-ха! Чудесно,- засмеялся становой, подкатываясь к столу.
   - Батюшки-светы! Кого вижу!- вскричал он, заметивши меня.- Господин, господин... ведь люди-то знакомые... Давно ли из города?
   - Прямо оттуда.
   - Скажите, вот встреча-то! Зачем это сюда? а?...
   - А вам надо знать?- улыбнулся я.
   - Полиции все знать надо,- подхватил, подходя, священник.
   - Позвольте познакомить, батюшка: господин (становой вспомнил и назвал мою фамилию).-
   Отец Анфим, указал он рукою на священника. Мы раскланялись.
   - Так зачем, а?- повторил становой.
   - Не могу вам сказать, ведь вы полиция.
   - Ну-у? Разве по незаконному делу?
   - Почем знать? Может быть с пропагандой.
   - Ха-ха-ха!- залился полицейский,- это сюда-то?.. К зырянам-то? Бадье, бадье гашмета... ха-ха-ха!.. Да какого черта они поймут?.. Вот Пэдэр еще знает, а то - это чухна, ей-богу!
Он махнул рукою и добавил:
   - Нет, в самом деле, зачем? Не для сочиненьев же?
   - Для всего...- Поохотиться, посмотреть...
   - Это занятно... Ах, люблю охоту!
   - А вы-то зачем?- спросил я.
   - Зачем? Да вот...
   Но он увидел, что несут водку, закуску и весело крикнул:
   - А вот зачем... давайте-ка выпьемте по чашечке! Я отказался.
   - О. Анфим?
   - Немного можно во славу божию... Да вы что это, совсем не пьете?- обратился он ко мне.
   - Пью, но не люблю, а теперь не хочется.
   - Суру попейте, сур отличный,- предложил Чирк. От этого я не отказался. Люблю я сур - зырянское пиво из ячного солода.
   - А ыроша (квасу) нет разве?- спросил становой.
   - Весь вышел, ваше скородие! Готовят... а вы любите наш квасок-то?
   - Хорош он, чудно хорош... да и черинянь... тово... хорош, право!-хвалил становой, выпивая вторую чашку водки и закусывая ее рыбным пирогом.
   Отец Анфим последовал его же примеру. Стали потом пить чай.
   - А я, изволите знать, вот зачем,- заговорил Манилов (фамилия станового), обращаясь ко мне.- Я по ученой статье, так сказать... ха-ха-ха!
   - По ученой?
   - Да-с. Статистику собираем, не шутите! Для науки трудимся, чувствуйте!
   - Какую же это статистику?- полюбопытствовал я.
   - Всякую.
   - И языка не зная,- захохотал, или скорее загоготал о. Анфим. Я улыбнулся неопределенно.
   - Верно говорит,- без языка,- подтвердил Манилов.
   - Как же это?
   - Очень просто... То есть, оно вовсе не просто... а все-таки отлично! Он опрокинул в рот третью чашку водки.
   - Видите, как это,- докладывал он;- призовешь его, лесного морта, и говоришь: сколько у тебя лошадей, примерно? Он тебе сейчас: «Агы мышла»,- и так далее до своей бадье договорится. «Будет»,- крикну; покажу ему два или один палец и спрашиваю: так? Он буркнет. И пишу: лошадей - две.
   - Однако, статистика!- засмеялся я.- Какая же это статистика?
   - А настоящая, милостивый государь, рассейская! И лучше у нас не бывает. Да это здесь что: плевое дело! А вот, бывало, у козел рекрутов принимаешь...- Как тебя зовут?- спрашиваешь.- Перфи... и пойдет... Брань это у них, что ли. Ладно!.. Мы по своему: катай - Перфил!- А ты?- Опять Перфи... катай опять Перфил. И перепишем. Раз приехал генерал, посмотрел список и говорит: «Что это такое: все Перфилы?»
   - Точно так-с,- говорю,- ваше превосходительство!
   - Удивительно!
   - Удивляйся,- думаю,- на здоровье, а я свое сделал... ха-ха-ха!
   - Однако,- заметил я.
   - Что делать, батюшка? Служба!..
   - Нет, что скажу вам,- произнес о. Анфим, отдуваясь,- когда я приехал в сей-то край, так по-ихнему ни слова не разумел... И они также по-нашему... вот, выйду говорить поучение - слушают. Ничего не понимают... А как я вздохну, и они все давай вздыхать и креститься,- о грехах, значит, сокрушаются. Я догадался и давай чаще вздыхать... До того проймешь, что иной, дерево этакое стоерословое, а плачет. Перевели меня в другой приход. Новый приехал на мое место. Невзлюбили того. Стал архиерей проезжать - они ему просьбу. Насилу понял владыка.
   - Да что вам надо-то? Чем худ теперешний пастырь?- опрашивает преосвященный.
   - Да не вздыхает!- отвечают ему.
   - Как не вздыхает?- удивился архиерей.
   - Не вздыхает, да и только!- Наконец-то уяснилось, что за «словом божиим не вздыхает».
   - Мы,- говорят,- не понимаем, а как слышим, что батька вздыхает, ну, и чувствуем, что о грехах сокрушается, нам и понятно.
   - И вернули меня. Теперь-то и я понимаю их, да и они то ж... Теперь-то школы... А то было в моей младости.
   - А вы далеко живете отсюда?- спросил я священника.
   - Да верст сорок без малого отсюдова... в город ездил, вот встретился с полицией и возвращаюсь...
   - Под надзором!- подхватил становой.- Ха-ха-ха! А вы что, пастырь, как: спать, чай?
   - Подходящее дело с дороги. А вы?
   - А я еще гульну!.. А вы?- обратился ко мне становой.
   - Я тоже спать лягу... растрясло...
   - Эх, а то бы славно!
   Он многозначительно подмигнул. Я, смеясь, поблагодарил, и через несколько минут мы отправились с о. Анфимом на «боковую», как выразился пристав, а он - «гулять».

0

5

IV
Лесное царство

   Однако надо познакомить читателя с зырянским краем... Это - край пустынь, моховых болот, дебрей, изрезанных тропами оленей, пространных озер с трясинами, плавучими островами и множеством рек и речек, совершенно неизвестных записному географу... Все это обширное пространство (зырянский край) некогда было морским дном, которое до сих пор еще не совсем обсохло; поверхность земли около реки Ирвы и во многих других местах носит все признаки нового образования, и здесь, в составе подпочвы, находится много раковин и окаменелостей.
Астрономические условия края, масса болот и лесов, открытое положение со стороны полярного моря - все это уже достаточно ясно говорит о суровости климата... Зато он постоянен. Большею частию зима устанавливается в начале октября, продолжаясь до половины апреля. Морозы доходят до 40 градусов, так что стекла лопаются, мороз в 25 градусов считается нормальным, а в 15 - легким. Снегу выпадает так много, что в лесах он стаивает только в середине июня. Замечательно зато скоро развивается здесь растительность: довольно теплой недели, чтобы деревья покрылись зеленью. Случается замечать такое резкое развитие растительности: в 9 часов утра деревья еще в почках, а в 12 - уже покрыты зеленью. Как бы в воздаяние за суровую и долгую зиму природа старается вознаградить край быстро развивающеюся растительностью, прекрасною весною и знойным летом, когда в тени бывает от 23 до 26 градусов... Случается, что для роста ячменя (от посева до уборки) достаточно 40 дней... Вода в реках нагревается как парное молоко. А ночи такие светлые, что можно читать, не напрягая зрения. Почва края вообще малоплодородна, так как преимущественно глинисто-песчаная, с преобладанием в одном месте глины, в другом песку. Чернозему нет вовсе, если не считать маленькой черноземной полосы по р. Визеньге. Понятно, что земледелие не процветает у зырян. В некоторых уголках они совсем не обрабатывают земли, живя исключительно разного рода промыслами и заработками. А где и занимаются земледелием, так труды плохо, а иногда и вовсе не вознаграждаются. Недостаток в хлебе почти постоянный... Год лучше, год хуже. Но особенно урожайные годы баснословно редки. Зато неурожаи идут по пяти и шести лет кряду; тогда не собирают не только семян, но даже и соломы... Вероятно, искусственно и можно бы было поднять земледелие, улучшив землю, но зыряне не хотят осушать болот: как истые охотники, они охоту ставят выше земледелия.
   О системе обработки земли, о порядке пользования ею говорить много нечего, так как здесь мы не встречаем ничего оригинального. Вместе с понятием хлебопашества зыряне переняли у русских и систему обработки, и орудия, и весь хозяйственный распорядок. Земля после каждой ревизии делится по душам, причем принимается за основа¬ние не наличное число душ в каждом семействе, а рабочие силы и то, за сколько душ домохозяин платит государственные подати. Поэтому отводится иногда бездетным, вдовам, если они берутся платить задушу, за две или за полдуши и т.д. Если же мужчина не хочет платить пода¬тей, то ему вовсе не дается земли и он считается бобылем. Сенокосная земля измеряется копнами и косами. Копна - пять возов, а коса - пространство, какое один человек может скосить в день.
   Если мало сил для обработки своего надела, прибегают к содействию работников или устраивают «помочь». За лето работник получает от 7 до 12 рублей, а работница от 3 до 5 рублей. Кроме того, полагается при уходе: четверик хлеба, новые чирки (башмаки), сколько-нибудь льна. Годовой работник получает 15-17 рублей, работница 8-10 рублей. Помочи устраиваются точно так же, как и у русских. Замечательно, что у зырян сохранился весьма древний обычай обрабатывать землю исполу, причем половники бывают временные и постоянные.
   При недостатке хлеба хорошим подспорьем служит картофель.
   Чем особенно богат зырянский край, так это лесом и лугами. Из лиственных и хвойных деревьев растут: береза, осина, черемуха, рябина, пихта, ель, лиственница, сосна, кедр, дуб редок и притом встречается только в виде кустарника. Садовых деревьев нет, но попадаются плодоносные кустарники: черная и красная смородина, мелкий крыжовник и малина; из лесных ягод: земляника, голубика, черника, морошка, поляника, сибирская ежевика, брусника, клюква. Грибов очень много.
   Обилие лугов и трав позволяют зырянам держать много скота... Здесь встречаются быки, дающие двадцать пудов мяса, до семи пудов чистого сала. Свиней держат не везде, а кур очень немногие. Зыряне не едят их совсем.
   Переходя к царству ископаемому, надо сознаться, что зырянский край вовсе не так богат, как утверждали и еще утверждают некоторые писатели. Золота и серебра почти нет; по крайней мере попытки найти оказались безуспешны. Меди очень мало. Вдоволь каменного угля и антрацита, но разработка этого пока еще в зародыше... Много железа и графита. Местами есть нефть. От разработки железа, соли и точильного камня получается немного более 200 000 рублей валового дохода. Находят еще в некоторых местах доманик, гипс, сердолик. Встречаются аметисты.
   Зырянский край дик, суров, но ведь есть красота и в дикости!.. Северная природа - тоже красавица, только не пылкая, не сверкающая ослепительными красками тропической зелени. Но сколько здесь живописных местностей! Сколько картин, от которых забьется восторгом сердце каждого человека. Одни леса зырянские - красота. О, как хороши они в своей первобытной дикости! Они разнообразны в своем однообразии... Вот пылает утренней зарею восток. Лес проснулся, «каждой веткой встрепенулся», шелестит листвой, точно потягиваясь от сна. Птицы одушевили зеленого гиганта, наполнив его недра тысячью свистов. Утренний ветерок свеж. Он разносит живительные ароматы цветов и зелени. Невысохшая еще роса сверкнула преломленными лучами бриллианта при первом лобзании земли солнцем. Птичка села на ветку. Эта всколыхнулась, посыпала самоцветные сокровища. Зазвенели в траве кузнечики, застрекотали стрекозы. Поют птицы. Как бы гим¬ном приветствует природа начинающийся день. Цветы гордо подняли свои освеженные головки... Все ожило, пробудилось... В полдень картина изменяет свой тон. Деревья щедро освещены вертикальными лучами солнца. Воздух сух. Ветер не несет прохлады. В воздухе точно носится золотистая пыль, которая прозрачным слоем покрыла деревья и зелень. Все блестит этим золотистым оттенком, сверкает яркостью колера. Лесной концерт как бы замирает, не смолкая однако. Только звуки его перешли в pianissimo. Как нежный любовник, солнце лелеет землю в своих жарких объятиях. И земля охвачена полной негой...
   Вечер. Прошла сладкая истома. Точно стряхнувши с себя дивные чары, деревья заводят между собою беседу. Рои мошек и комаров тучами переносятся с места на место. Вдова-кукушка затягивает сиротливую жалобу, как бы вторя ропоту деревьев... Вот исчезло за горизонтом и солнце. Земля и вода точно вздохнули своей мощной грудью, и вздох этот в виде пара появился на поверхности и улетел в небо. Слабые фиолетовые тени стали сгущаться, переходя в лиловые тоны. Мрак окутал землю. Дневные концертанты попрятались. Ожили ночные чудища. Большеглазый филин проревел свое зловещее «угу!» Звук прокатился по всему лесу... Это крик мрака, царство которого наступило...
   Но выплыл на небе серебряный диск бледнолицей луны. Она разлила повсюду свой белесоватый мягкий свет, проникающий сквозь листву деревьев, осветивши их. Мрак рассеялся... Луна окунула свой смеющийся лик в тихо журчащий ручеек, оставив в нем свое изображение, которое двоится и троится, растягиваете в серебряную полосу от набегающей ряби струй... Заснувшие деревья стоят точно покойники с неподвижными членами: березы блестят своей корою по стволам, словно завернуты в саваны. Иглистые ветви сосен кажутся вылитыми из стали. Конусообразные ели плотно сели на землю своими ветвями. Кажется, что их верхушки воткнуты в воздушную синеву...
   А над всем - небесный свод опрокинулся гигантской чашей. Звезды усеяли его воздушную порфиру. Луна в своем царственном величии тихо плывет по безграничному эфирному океану, разливая с необъятной выси свой серебряный свет.
   Такова-то зырянская, летняя, лунная ночь. Таковы-то леса зырянские летом... Разве не дивно хороши они? Они - богатства и краса края, они, в которых только чувствует себя счастливым и привольным полуномад нашего севера, зовущий себя «комимортом» - то есть именно лесным человеком.
   Надо увидеть эти леса, побывать в них... А кто видел - тот любит и никогда не забудет их.

0

6

V
Прошлое лесных людей.- Св. Стефан.- Его календарь.

   «Коми-войтыр», «зыряне» по-русски*, принадлежат к семье финских народов и вышли из Азии. Предками их является заволочская чудь. Зыряне не более как остаток этого племени. Такое положение доказывается историческими фактами и сопоставлениями, которые приводить здесь было бы крайне утомительно для читателей. Но, признавши чудь за предков зырян, мы находим, что зыряне сильно уменьшились численностью (их теперь всего 100 000 с небольшим), и они занимают уже только часть той территории, которую некогда занимали. Это объясняется тем, что чудь нынешних русских уездов Вологодской губернии обрусела, усвоив славяно-русскую народность. Обрусение шло и путем простого влияния племенного превосходства, и посредством смешения крови, и отчасти путем завоевания. А предки зырян были лишены упругого нравственного содержания и представляли народность, не имевшую данных для сопротивления. Так объясняет и К. Попов.
   Они не знали прочной оседлости и до знакомства с русскими не строили даже постоянных, деревянных жилищ. Зимние помещения они устраивали следующим образом. Каждый выкапывал в земле род погреба и покрывал его деревянного остроконечною крышею, на которую наваливали землю. В такие погреба переселялись целым семейством и, взяв несколько дров и камней, раскаливали последние докрасна. Потом поливали их водой, отчего и распространялся пар, нагревавший жилье так, что в нем можно было сидеть без всякой одежды. Так и жили до весны.
   Не имея прочной оседлости, предки зырян не были и народом земледельческим. Земледелию они научились у русских, переняв у них, как я уже сказал раньше, и приемы, и хозяйственный распорядок. Первыми учителями явились новгородцы. Так, например, новгородский боярин Своезванцев, купивший Вятскую область за 20 000 белок, распродавал свою землю по частям, мелкими участками, для обрабатывания.
   В древние времена зыряне ели мясо и рыбу сырыми, а также употребляли в пищу «кобылятину», белок; за последнее их и теперь еще русские зовут «векшеедами».
   Быт предков зырян можно назвать вполне родовым - патриархальным.
   В зырянском языке и до настоящего времени нет слов для выражений понятий, существующих в развитых гражданских обществах. Слов: царь, господин, раб, суд, казнь, закон, свобода, неволя и многих других подобных - нет в зырянском лексиконе. Относительно семейного быта сведения очень скудны; они касаются единственно браков, которые тогда заключались двояким образом: или покупкою невесты (вено), или умыканьем. Первый брак, по предположению г. К. Попова, был браком по расчету, а второй - по любви, по страсти.
   Религия аборигенов зырянского края была языческая. У них существовали кумирницы, куда стекались для поклонения; на перекрестках дорог и в лесах ставились также кумиры, которым, каждому порознь, приписывалась известная сила. В жертву приносились ценные шкуры зверей.
Изо всех богов, почитаемых зырянами в древности, до нас дошли названия двух: «Войпеля» и «Золотой Бабы». «Вой» - ночь, север, «пель» - ухо; «Войпель» - ночное ухо. Это божество считалось стражем, защитником народа. «Золотая Баба», или «Ёмала», которой приписывалась сила кудесничества, было злое, грозное божество, изображаемое в виде безобразной старухи. Эту «бабу» украшали шкурами. Сделана она была из камня, и, по преданию, даже издавала звуки.
   Нет сомнения, что у древних зырян существовало и почитание стихийных божеств. Остаток этих верований сохранился и до сих пор.
   Из жития св. Стефана мы узнаем о существовании священных деревьев у зырян, также о волхвах зырянских, о том почете и влиянии, какими они пользовались у народа. Эти волхвы явились ярыми противниками Евангелия, проповедовать которое пришел в страну «зырянскую» св. Стефан в последней четверти XIV столетия. Он был сын устюжского причетника и с малых лет уже «свыкался» с зырянским языком, так как в Устюге жило много зырян. Наученный грамоте и достигнув совершеннолетия, Стефан в 1376 году отправился в Ростовский Григорьев монастырь, где был вскоре возведен в сан иеромонаха. Решивши посвятить себя проповеди среди зырян, он занялся переводом богослужебных книг с славянского языка на зырянский, изобретя для того особые буквы. Он воспользовался знаками, уже прежде его известными у зырян; они были на разных вещах, на палочках, служивших для исчисления времени и т.д.
   Приготовившись достаточно для дела, Стефан отправился в Москву просить благословения на подвиг. Пр. Герасим снабдил его св. муром и антиминсами на случай успеха, а князь Василий Дмитриевич дал ему охранные грамоты для личной безопасности. В 376 г. Стефан прибыл в землю зырянскую. Немало нужно было труда, надо было обладать большим смирением и глубокою любовью к своему делу, чтобы взять верх над ухищрениями волхвов, заставить грубый народ полюбить христианскую веру более языческой. Св. Стефан достиг этого: в глухом краю, где стояли языческие кумирницы, появились христианские храмы. После многих трудов на пользу народа и церкви св. Стефан скончался в Москве (куда прибыл на время), 26 апреля 1396 года**.
   В заключение познакомлю читателя с зырянским календарем, изобретение которого приписывают тому же св. Стефану. Это небольшая, вершков около 4-х в длину, шестигранная палочка, в середине утолщенная и разделенная вырезкою на две равные части. Ребра этой палочки представляются зубчатыми, потому что на них сделаны вырезки; против некоторых вырезок, на всех сторонах этой палочки, нарезаны особые знаки. Число вырезок на ребрах - 365, т.е. равно числу дней простого года, а нарезки на сторонах - неподвижные праздники православной церкви, которые обыкновенно означаются в святцах, а также и некото¬рые хозяйственные заметки. На каждом ребре помещено по два месяца, которые отделяются друг от друга вырезкою на середине. Начало года, с 1-го марта, отмечено особенною вырезкою по краю соответствующего ребра. Здесь, как и при составлении азбуки, св. Стефан воспользовался уже готовыми знаками. У финских народов издавна был в употреблении способ времяисчисления посредством деревянных жезлов и палочек. Сличая значки сохранившихся палочек со значками стефановского календаря, мы находим между ними замечательное сродство.

_________________________________
* Слово «зыряне», по мнению исследователей быта, происходит от слова «зыря», что есть нечто иное, как бранное прозвище, данное русскими: зыря многопьющий. Другие же утверждают, что зыряне - исковерканное слово суряне, происшедшее от слова сур - пиво. Это последнее очень вероятно. (Прим. авт.)

**Автор намерен в отдельном большом очерке описать подробно деятельность и жизнь св. Стефана в связи с историей просвещения края. (Прим. авт.)

0

7

VI
Хлопоты молодой хозяйки.- Боязнь фотографии.- Кража тени.- Мое ружье и винтовка Пэдэра.- Сельский учитель.- Отъезд о. Анфима и станового.

   На другой день я проснулся очень рано. О. Анфим и становой еще спали. Но дочь Пэдэра уже хлопотала около самовара; доставая посу¬ду, она имела такой вид, будто была настоящая большая хозяйка в доме и занималась необыкновенно важным делом... Мать ее уже закутывала печь, кончая обряды. Сам Пэдэр сидел на лавке, погруженный в какое-то раздумье.
   - А раненько-таки вы встали,- сказал я, одевшись и слезая с печи.
   - Доброго утра - хорошего дня,- промолвил серьезно Пэдэр, здороваясь.
   - Добрый день!
   - Э, какое это рано,- отвечал Пэдэр,- снова опускаясь на лавку, - мы севодни еще проспали немножко...
   - Рано же поднимаетесь, значит.
   - Рано?.. Наше дело такое... спать будешь и про хлеб забудешь... А все достать надоть... Вот у ково заботы мало- тому спать-то сподручно...
   - И жить не скучно,- верно говоришь, Пэдэр, верно,- откликнулся становой...
   - Ах, и вы изволили пробудиться, ваше скородие!- встрепенулся хозяин... - Мы тут говорим, а уж вы и подхватили... Как почивали, ваше скородие?
   - Ничего,- голова только трещит чуточку... Дай-ка кваску, Пэдэр... освежиться!
   - Да уж чай готов, ваше скородие... чайку пожалуйте кушать!
   - Не уйдет и китайский напиток... А ты сперва кваском ублажи... холодненьким...
   - Сию минуточку, сию минуточку, ваше скородие! Хозяйка уже исчезла за квасом.
   Пробудился и о. Анфим.
   - Кваску, ваше преподобие, не выкушаете ли?- предложил становой, отдуваясь...- Славный квасок!
   - Да откуда же он? Вчера не было?
   - А у соседа достали, батюшка,- заявил хозяин,- вчера как их-то скородие сказали, что квасок любят, я и распорядился...
  - А-а! Это хорошо! Дай-ка хлебну...
   Они оба вдосталь напились квасу и стали одеваться.
   - Славная у тебя дочурка, Пэдэр,- заметил я.
   - На похвале, Александр Васильевич, благодарим покорно.
   - Красивая будет невеста... право... Глаза прекрасные. Вот бы в костюме ее снять; не пробовал, а?
   - Это насчет чего?
   - Карточки с дочери нет у тебя?
   - Нет, нет... Где нам это... Здесь дебря, какие карточки, откуда!..
   - В Яренске есть фотография, снимают...
   - Там-то должно... А где здеся?..
   - Да и было бы, так не снял все равно,- подхватил о. Анфим, подходя к столу и расправляя свои длинные волосы.
   - Это почему? - удивился я.
   - Спросите вот у него,- указал о. Анфим на хозяина. Я вопросительно посмотрел на него.
   - Правда, Пэдэр?- промолвил я, не получая ответа на молчаливый вопрос.
   - Правда!.. Уж батюшка знает... все знает...
   - Да почему же?
   - Не любим мы этого...
   - Сниматься? - Вот, вот...
   - Да отчего же?..
   - Боятся, и все тут,- произнес о. Анфим.
   - Как боятся? Чего же тут бояться?
   - Смерти боятся, вот чего!
   - Решительно не понимаю... Причем тут смерть? Разве умрешь, если снимешься?
   - Так они думают... Коли снимут, значит - тень украдут, а уж если тень украдут, стало быть, шабаш...
   - Известно, глупости все,- промолвил он,- да уж так от отцов идет и нам как-то нескладно.
   Однако тон, каким сказал это Пэдэр, вовсе не обнаруживал того, чтобы и в душе он считал предрассудок совершенною глупостью.
   - Но я видал карточки с зырян, и в охотничьей одежде,- заметил я.
   - Есть. Иные и соглашаются, особливо которые в городах больших побывают. А то и так случается: русский оденется в охотничью одежду и снимается за зырянина.
   Что же это, только боязнь фотографий или вообще снимков, хотя бы и рукою?
   - Иные всего боятся... а главное фотографий... Тут-то вся сила в тени и есть!
   - При мне обманом раз сняли,- вмешался становой, подсаживаясь к столу.
   - Как это обманом?
   - Приехал фотограф ко мне... «Так и так»,- говорит... Я о ту пору был в уезде. Я ему и доложил всю историю. Если,- говорю, прямо - и не думайте... А вы как-нибудь на хитрость. Он подумал и нашелся. Поставил ученика около машины-то своей, а она так в сторонке, и невдомек, прикрыта... Хорошо. Призвал зырянина и попросил его показать, как это они целятся на подставках. Тот и показал. Ну, вот, как он нацелился, этой минуточкой с машины-то покрышку - долой, ученик и снял.
   - И не узнал тот?
   - Опосле узнал уж, да, там умирай хотя - не мешают!
   - И конечно, не умер?
   - Нас с вами, думать надо, переживет... Дуб!
   Становой захохотал. Слушал и Пэдэр с улыбкою, но, видимо, ему было неприятно. Я заметил это и поспешил переменить разговор.
   - А что,- обратился я к становому,- знаток вы в ружьях?
   - Кое-что смыслю... А зачем вам?
   - Ружье купил я по случаю... так хотел показать.
   - Вы вот уж - почтенному охотнику... Он собаку съел на этом, если не всех двух.
   - В самом деле, Пэдэр, посмотри-ка...
   И доставши из чехла ружье, я подал его хозяину.
   Взгляд, самое обращение - все обличало в нем страстного и опытного охотника; совсем не так бы стал рассматривать городской дилетант, бродящий с ружьем ради одной забавы, от скуки.
   - Ну, что же: нравится или нет?
   Меня интересовал ответ, потому что я знал Пэдэра: лгать мне в этом случае он не стал бы.
   - Ружье доброе, ничего... только...
   - Что же? Говори прямо... ты знаток, стало быть, и решать тебе!..
   - Спасибо на добром слове... Как не знать?- перебывало их... Да только ведь,- и лукаво-мягкая улыбка скользнула по его губам,- да только ведь дело-то не в ружье, а в уменьи!.. Сколько дали?
   Я сказал.
   - О-о... Деньги!..
   - Дорого?
   - Да, стоит... ружье доброе... А у нас ведь какие: мочалочкой иное перевязано - во-о!
   - И бьете?
   - И-и! Как есшо бьем-то! Ружье-дело не малое, а уменье есшо того... Во, смотри, я тебе свое покажу... И другие есть, да только его-то покажу, чтобы знал да ведал.
   Винтовка Пэдэра была очень оригинальна: с буграми на стволе, с презабавным замком, устроенным так: с наружной стороны приделана длинная пружина, поддерживающая полку и склоняющая курок; но чтобы взведенный курок держался на месте, к нему прикреплен гвоздь с крючком, задевающим за вколоченную в ложу шпильку. С этим гвоздем находится в соприкосновении язычок. При малейшем нажиме крючок снимается со шпильки, курок опускается на огниво, дает искру и воспламеняет на полке порох.
   - Вот наши ружья, родной,- промолвил Пэдэр с улыбкой,- не твоему чета!
   - Да разве этим можно бить?- удивился я.
   - Можно ли бить? Да я тебе вот что скажу... Ты, к примеру, не обидься прямым словом, пойдешь со своим ружьем, а я вот с этой орудиной, и знаешь что?
   -Ну?
   - Я набью боле твоего!
   - Да неужели, Пэдэр, у вас все такие ружья?
   - Широких мы не возлюбляем; те пороху берут много...
   - Но есть же лучше, заводские? Ведь твое - самодельщина какая-то?
   - Самодельщина, это верно! Есть и лучше, и у меня два есть... А все ж более такие промеж нас. Мы ведь - люди бедные... где же нам!..
   Отворилась дверь, и в избу вошел молодой человек высокого роста, с курчавой шевелюрой, немножко сутуловатый, но крепкого, мускулистого сложения, с лицом энергичным, взором решительным и смелым.
   Уж как знакомого, и даже хорошо знакомого, встретили его и становой, и о. Анфим.
   - А, просветителю юношества!- воскликнул весело становой, протягивая руку...- Как живете-можете да ребят портите?
   Вошедший пожал руку становому, подошел под благословение к о. Анфиму и поклонился мне... С Пэдэром он молча обменялся рукопожатием.
   - Надо познакомить вас,- заявил становой,- это здешний учитель и воспитатель Сергей Сергеевич Батанов,- обратился он ко мне,- а это...
   Я поспешил сам отрекомендоваться.
   - И сочинитель... чего же не прибавили?- загоготал становой.- Ишь скрывается, чтобы получше все высмотреть, да и описать... Берегитесь, господин учитель!
   - Буду, буду,- шутливо ответил тот... Помолчали с минуту.
   - А я к вам, о. Анфим,- начал учитель...
   - Что такое?
   - Похлопотать насчет деньжат в земстве. Нужно больно!..
   - Говорил, голубчик, говорил...
   - Что же они?
   - Обещались... На неделе хотели... Без денег сам!
   - И я сижу так же... Беда! Надо купить кое-что из книг - и нельзя...
   - А по части еды-то еще хорошо?- осведомился Манилов.
   - Это ничего, верят, ведь... А то умирай хотя...
   - А изречение-то забыли? Не о едином хлебе жив будешь и прочее...
   - Хорошо вам, когда сыты. Посидели бы на нашем месте, не то бы запели...
   - Хлопотал, родной, хлопотал,- произнес опять священник,- обещали!.. Ну, а как закон божий у тебя?
   - Учу... Вы когда же домой-то? Сегодня?
   - Сейчас, голубчик, сейчас...
   - А закусить-то, батюшка,- засуетился хозяин,- закусить надо!..
   - Давай скорее, давай, Пэдэр, а то время пропустим... Дела у меня...
   - Уж и дела!..
   - А то нет? У полиции разве только они?
   - Понятное дело, больше!.. Что вам-то?.. «Господи помилуй» - и все тут.
   - Легко рассуждать-то... Эх, посадить бы вас...
   - Что же, и сел бы... Ну, да чего вы, преподобие, я ведь шутя... Давай-ка, Пэдэр, в самом деле поедим, да и в путь!
   - А вы когда, просветитель? - Дня через три...
   - Как? Да вы разве не здесь живете?- спросил я.
   - Здесь? Здесь и школы нет!.. Я 45 верст еще за о. Анфима... я здесь временно.
   - Как же полиция-то назвала вас здешним учителем?
   - А это в смысле края, Александр Васильевич, Зырляндии, значит!.. Появилась закуска... Мы все (в том числе Батанов) поели, и о. Анфим со становым начали собираться... Сборы были недолги... Вместе с ними ушел и учитель, пригласив меня посетить его вечерком.
   - Я недалеко отсюда, третья изба... приходите, поговорим и попьем чайку...
   Я обещался.

0

8

VII
Сын Пэдэра.- «Казна нуа». Было, да прошло и быльем поросло.- Честность на промысле.- Зверь прежде и теперь.- Приказ по дому.

   Мы обедали, когда вдруг низенькая дверь отворилась, в избу ворвался клуб холодного воздуха, и у порога появился мужчина в дорожной одежде.
   - Петырь!- воскликнул радостно старик,- вот счастливый-то, прямо к обеду!
   Вошедший молча поклонился на икону и поклонился отдельно каждому из нас, не исключая и маленькой Одэ.
   - Все ли ладно?- несколько тревожно спросил Пэдэр по-зырянски.
   - Все, отец!- ответил Петырь.
   Старик поднялся с лавки, помолился на икону и серьезно промолвил, кланяясь сыну:
   - За труды твои обществом кланяюсь!.. И затем прибавил ласково и мягко:
   - Ну, садись же за стол, разболакивайся, садись!
   Я внимательно осмотрел сына Пэдэра. Это был мужчина среднего роста, правильного, крепкого телосложения; белое скуластое лицо покрыто несколькими рябинками - остатками оспы, голубые быстрые глаза, как и у отца, смотрели лукаво - недоверчиво. На Петыре был надет зипун, немного ниже колен, с меховыми рукавами, а сверху зипуна - короткий обыкновенный тулуп. По талии он был опоясан кожаным поясом, на котором, с левого бока, в небольшом берестяном футляре, висели нож и револьвер, а спереди - кожаная сумка с медной пуговкой; в этой сумке зыряне держат трут, огниво, спички, иглы, нитки. Обут Петырь был в пимы, т.е. сапоги, которые шьются зырянами из кожи с оконечностей оленя, шерстью вверх, и особенных подошв к ним не пришивается. Здесь, кстати сказать, что зыряне носят и катанки, только они не цельные, а сшивные, т.е. стопная часть катанка валяная, а голеневая - суконная, пришитая к стопной. Такие катанки легче при ходьбе и дешевле. Пимы также легки и очень теплы при этом... Петырь не знал меня, и потому мы друг другу, так сказать, были представлены.
   - Майбыр син?- сказал Петырь, кланяясь.
   Я, молча, только поклонился, не зная, как ответить, и не понимая, что означают эти зырянские слова. Оказалось, что в буквальном смысле означали «счастливый глаз», а в переносном «да будет счастлива минута встречи», «да посмотрим друг на друга счастливыми глазами» и употреблялись как обычное приветствие.
   - Однако с револьвером,- заметил я Петырю.
   - А то как же?- ответил Пэдэр за сына,- без стальной собачки ноне нельзя!
   - Опасно?
   - То как же? И здесь-то еще ничево, наша сторона хоша и глухая, да боле чистая, а весь-то уезд - не своя керка. Народ разный...
   Да, он говорил правду. Но когда-то не то было в зырянском краю... Не знали там, что такое замок, зачем нужно запирать двери... Уходя из дому, только клали на скобку двери палку, и уже никто не входил в дом без хозяина. Коренного слова «вор» нет в зырянском языке... В благодатное старое время нечего было бояться без револьвера идти лесом... Тогда и подати доставлялись в город иначе, чем теперь... За несколько сот верст, глухой дорогой отправлялся ходок с деньгами... При встрече с кем бы то ни было он серьезно говорил: «Казна нуа» - «Казну несу»!-и все ему давали дорогу, почтительно снимая шапку и низко кланяясь, как представителю целой волости и хранителю «денег государевых». Приходил ходок на станцию, клал сумку в передний угол, говорил коротко: «Казна»,- и хозяин почтительно кланялся, высылал из керки всех лишних и не знал, чем угостить почетного гостя. После сытного угощения ходок сладко засыпал, нисколько не боясь за свою казну, потому что был уверен в целости сумки... Так было давно... То есть и не очень даже давно, лет 60 всего тому назад. Даже в 40 годах еще воровство среди зырян было такою исключительною случайностью, что вор-зырянин возбуждал общее удивление. Прогресс в худую сторону идет быстрыми шагами.
   Я высказал Пэдэру свои мысли.
   - Верно,- произнес он...- Хоша и не всюду, а народ портится... Кое-где еще держится будто - в глуши ино и теперь без замков живут... да и то редко... раз поучат, другой - и начнут запирать.
   - Не как прежде, значит?
   - Куды до прежнего! Что было, то прошло и быльем поросло!
   - Не совсем, отец,- заметил Петырь, ломая кусок пирога,- на охоте старый обычай свято блюдется.
   - Это истинно... На охоте - так! На промысле и теперь спокойно можешь что хошь оставить - не тронут... Что попало в твой силок - никто не тронет. И в пывзан тоже... Разве какой вор проходящий, а свой брат охотник - ни-ни!
   - Отчего же так?
   - Уж так вот... Заметка, стало, есть: коли возьмешь на охоте что, ничего другого не будет. А то и сам загниешь... Наведет бог Мишку, и не очухаешься - пропадешь!
   - И не бывало случая, чтобы брали?
   - Не запомним. Бывает так-то: идет кто, холоден, увидит съестное, возьмет и взамен что-нибудь положит, не то деньги, не то что есть с ним... А нет ничего, знак особый и крест.
   - Это для чего же?
   - А по знаку чтобы опосля и узнать можно было...
   - А крест?
   - А крест на случай... Коли не встренется хозяин да не узнает его... так стало во имя Христа взято... не то чтобы воровски, а именем Хрис¬товым!..
   - А отчего, Пэдэр, вообще стало хуже, не так, как прежде?.. Как по-твоему?
   - Да года не те: нужда заедает...
   - А прежде ее не было разве?
   - Легче было... Много легче!.. Зверя было больше... охота лучше... И белки больше, и рябого (рябчика), и другого зверя... И соболя бывали. А ноне они где?.. Леса редеют, реки мелеют от этого же... И меньше всего: и зверя, и птицы, и рыбы... Всего меньше, все дороже, вот нужда!..
   - А что, отец, баня не будет сготовлена сегодня?- осведомился Петырь.
   - Как не быть, будет... Мать сладит... К вечеру же и сготовит... Слышь, жена?
   - Сготовлю,- отвечала та покорно.
   - Дело... Баня - первое лекарство с дороги... Вот и тебе, Александр Василич, впору будет банька-то... Чудесно...
Он встал из-за стола и начал молиться, по-русски, истовым крестом осеняя себя.

0

9

VIII
Зырянский клуб

   Этим именем по всей справедливости может быть названа баня... Баня для зырянина - не только место мытья, нет, это его любимое место отдохновения, его клуб, его кафе-ресторан, если хотите, что-то вроде земного рая... Без бани зырянин немыслим. Ему кажется не человеком тот, кто не любит бани и относится к ней небрежно или совершенно равнодушно.
Даже прозаического, так сказать, отношения к бане зырянин не простит... Что, по его понятию, высшее, или по крайней мере одно из высших земных наслаждений, то должно быть дорого и всеми чтимо.
   Раз к одному барину в Вологде нанимался работник-зырянин... Поладили на жалованьи, уговорились, кажется, все бы кончено, но работник вдруг задает вопрос:
   - А баня?
   - Как баня?
   - Ты насчет бани... да что же мне за дело? Ходи в баню! Даже рассмеялся барин такому вопросу.
   - А сколько раз?
   - Не каждый же день... ну, два раза в месяц!..
   - Шог (худо)!
   - Ну, каждую субботу, наконец!
   - Шог!
   - Да сколько же раз тебе?
   - Два раза!
   - Да я тебе четыре даю! Говорил два раза, так ведь мало же?
   - Два раза в неделю.
   - Ну, уж это - шалишь! Ты только и делать будешь, что мыться...
   - Два раза, и твоя баня.
   - Еще я и плати?
   - Ты!
   Барин отказался. Не расход, конечно, испугал его; много ли надо, собственно, за баню? 5 копеек! Но из-за каприза. И зырянин тоже уперся. Когда ему стали говорить: «Эх ты, такое жалованье, и не пошел!..»
   - Бани нет!
   - Да что тебе баня?
   - Без бани не можно... И что за морт (человек), который бани не любит? Худой человек, худой барин!..
   Два раза в неделю - это еще ничего. Другой три раза в неделю ходит, а иные ежедневно. Уж таких-то, конечно, не много. Баня лекарство от всех болезней. Носят в баню и золотушных, хотя это и вредно, но вы не разубедите зырян.
   - Не носи ребенка в баню-то,- заметите ему.
   - А почему это?
   - Золотуха ведь у него.
   - Так что же?
   Ну, и вредно...
   - Не может быть... Баня всему голова и никогда не повредит... И напрасно будете настаивать - вас не послушают...
   В некоторых селениях баня одна, общая; но в большинстве у каждого своя. Однако, истопив баню, зырянин зовет всех своих соседей и знакомых. Сперва мужчины идут, потом женщины. Отправляются обыкновенно под вечерок, и, если летом и осенью - то в одном нижнем белье, босиком, с вениками под мышкою... В бане не столько моются, сколько парятся... И до, и после мытья зыряне любят посидеть, поговорить, посмеяться в «тепле». Суровый и молчаливый полуномад вологодских лесов в сущности очень остроумный. Его шутки метки, сжаты, охватывая предмет со всех сторон... И в бане, так же, как в ночлежной избушке на охоте, зырянин сбрасывает с себя обычную сосредоточенность и угрюмость: он охотно разговаривает, шутит, смеется...
   Любя баню вообще, зыряне придают особенное значение паренью и мытью на Иванов день... В канун Купала зыряне с особенным удовольствием хлещут себя веником, только что связанным из мягких, распустившихся прутьев березы, с прибавлением к ним нескольких цветков купальницы и веточек рябины. Этот веник, называемый ивановским, кроме своего прямого назначения распаривать кости, имеет и другое, так сказать высшее назначение: очищать тело от всякой болезни, хворости и нечистоты. Зато, очистив тело, веник сам делается нечистым и после бани к нему нельзя прикасаться, т.е. нельзя употреблять его для домашнего обихода. Его или бросают на крышу бани, или втыкают на колышек где-нибудь в огороде, или же, что чаще,- бросают в реку, замечая при этом: потонет он или нет. Если потонет, значит, тот, кто им парился, умрет не позже года, а веник взят водяным для своего употребления; если же не потонет, но, прельстясь водяными струйками, позлащенными вечерним солнцем, погонится за ними, принимая на пути в свои лохматые объятия всякую дрянь - и щепочку, и травку, и вонючую соломенную постилку из чьих-нибудь ботов - это значит, что владетель веника проживет год благополучно, здраво и невредимо проплывет по волнам моря житейского. Впрочем, надо прибавить, что этот суеверный обычай уже соблюдается немногими; молодежь даже посмеивается над «гаданием по венику» и зовет тех, кто гадает, «березовиками», «веничными богомольцами». Когда баня была готова и Одэ пришла заявить, что «можно идти париться», Пэдэр, Петырь и я все вместе отправились в баню.
   Она - довольно большая, и внутреннее устройство ее то же самое, как и во всех русских черных банях. Только здесь полок наравне с лавками, вышиною от пола на 11-12 вершков.
   Теплой воды совсем не оказалось; немного было и холодной. Ее только что хватило на подбавку жару. Каменка была страшно раскалена, под ней пылали алые угли, а сверху в виде облака носился синий чад. Было градусов 60-70 (случается и более). Быстро скинув с себя одежду, отец и сын залезли на полок и принялись хлестать себя вениками. Это продолжалось довольно долго, и затем красные, словно вареные раки, выбежали из бани и окатились колодезной, как лед, холодной водою. После этого снова начали париться. Но теперь уже не долго. Посидели и стали одеваться.
   - Как вы не простудитесь?- заметил я.
   - Почему? Это здорово.
   - Такой холодной водой!
   - Что ж? Зимой мы в снег прямо!
   - И ничего?
   - Ничего, мы привычные!
   Да, привычка много значит. И они были счастливы, но мне баня не дала ничего приятного: от страшного жара разболелась голова, я в бане еще едва не лишился чувств и весь вечер пролежал больной.
   - Вот и послуга, думали угодить, а тебе напротив: не услада, а болесть!
   - Не привык я.
   - Вот это верно... все от непривычки. А мне как славно... хоть бы завтра сызнова... Не так ли, Петырь?
   - Вестимо, отец!
   - Баня - первое дело. И согреет, и кости распарит, как груз какой с тебя снимет, чудесно!

0

10

IX
Зыряне-противники «мундирной медицины».- Медицина в прошлом.-
Что дало новое время.- Курьезы и трагические случаи.- Своя медицина.-
Лечение от лихоманки.- Всеисцеляющая пакула- Зырянский Боткин.

   Едва ли еще какой-нибудь другой народ так враждебно относится к медицине, как зыряне. Эти заклятые противники ее стараются всеми силами обойтись без доктора или фельдшера. В одном анекдоте рассказывается, что хохол, истомленный тасканиями по судам, воскликнул:
   - От то суд! Лучше топыться, нежели судыться!
   Насколько это верно, оставляю на ответственности автора анекдота. Но могу сообщить, как истину, что всякий зырянин (в глуши) искренно воскликнет:
   - Лучше помереть, неча от «фершала» терпеть!
   Эта-то необходимость «терпеть» и сделала из «лесного человека» врага мундирной медицины, то есть такой, представителями которой являются врач, фельдшер и аптекарь...
Все прошлое (не десять, пятнадцать лет, а десятки годов) породило в душе зырянской вражду и антипатию к мундирной медицине... Уже одно то отталкивало от медицины, что врач - чиновник; а зырянин не любит чиновников, хотя боится их и оказывает им наружное почтение. Доктор являлся и вместе с «Штольцем» для вскрытий, и в рекрутчину, нанося сердцу самые тяжелые раны. Потрошить человека - да разве виданное и статочное дело? Разве божья душа - тряпка? Не рябчик же
   - Как это у них сын-то... Да «пи», кажется, так и есть, «пи» - сын... Ты вот что: обложи-ка всего пина хлебом моченым,- наказывает он бабе...- а вот эту микстуру (он подал ей склянку) - пить.- Он показал ей на рот...- поняла?
   Та, хотя и очень удивлена, но кивает в знак согласия головой и уходит.
   Возвратившись домой, она облепила своего пятилетнего сына мокрым хлебом, а сама зараз выпила микстуру. Она рассуждала по-своему: чего тянуть? Скорее - лучше!.. Разумеется, не помогла ни микстура, потому что она была не против глазной болезни, ни то, что мальчик пролежал весь день, облепленный мокрым хлебом... Баба «изругала» фельдшера и перестала лечиться.
   Другой случай.
   У мужика-зырянина сильно болела голова. Уж как ни старался фельдшер (так он говорил, а может быть, и совсем не старался) объяснить пациенту употребление мушки, но он все-таки не понял и вместо того, чтобы поставить ее на шею, облепил ею плешивую голову. Надулся, разумеется, ужасный пузырь, который лопнул; из него потекла вода... Немало мук перенес зырянин и не мало, в свою очередь, ругал фельдшера...
   А сколько мелких случаев! Кто-то, вместо того, чтобы выпить касторку, намазал ею живот.
   Одна женщина, которой дали слабительный пряник, пожалела его съесть и отдала здоровой дочери...
   Все это смешно. Но вот уже совсем не забавно, когда одна девушка, вместо втирания, наелась вератриновой мази, а натерлась тем лекарством, которое было выдано для внутреннего приема. Последовала смерть...
   Такие и подобные этим случаи, конечно, немало способствуют тому, что большинство лечится своей медициной, при помощи знахарок и разных способов, унаследованных от отцов и дедов.
   Хорошо помню, как один зырянин сжигал свернутые трубочками бумажки над стаканом воды и пил ее, смешанную с пеплом.
   - Это от какой же болезни?- осведомился я.
   - От лихоманки (лихорадки).
   - И помогает?
   - О, чудно!
   - Как же надо пить? Каждый день?
   - Три дня подряд, по зарям: утренней и вечерней.
   Мне удалось посмотреть бумажку. На ней было написано: абрака-лаус, бракалаус, ракалаус, акалаус, калаус, алаус, лаус, аус, ус, с и 12 сестер ее.
   Написано по-русски. Какой смысл и что может помогать - бог ведает... Может быть, вера, недаром говорится, что вера двигает горами. А своей медицине зыряне сильно верят... Одно можно сказать за нее: не вредно.
   Совсем только не хорошо, что зыряне очень пристрастны к искусственным фонтанелям. Это лучшее средство у них от всех недугов. Простуда ли, расслабление ли членов, ушиб ли - сейчас на сцену всеисцеляющая пакула.
   - А сегодня будут сына соседова лечить,- сообщила Одэ брату.
   - Болен?- спросил он.
   - Дюжа... Лежит...
   - Кто же будет лечить?- полюбопытствовал я.
   - Лекарь.
   - Из города?
   - О, ни! Наш... Меркул.
   - Чем же он лечит?
   - Тем что надо... соседа пакулой будут... Хотите посмотреть?
   - Отчего же... а можно?
   - Да кто же не пустит... Идите к Меркулу, и все тут,- сказал Чирк, слышавший наш разговор с сестрою.
   Я пошел и увидел воочию, как лечат пакулой. Пакулу, т.е. сухую, березовую губку, обрезали наподобие плоского прутика, положили на больное место парню и зажгли.
   Больной лежал спокойно, апатично обводя своими глазами окружающих. Но вот огонь дошел до тела, и парень почувствовал боль. Он промычал что-то.
   - А-а-а!- сказал Меркул и приложил пакулу к другому месту. Повторилось то же самое, и губку опять отняли, чтобы приложить ее на новое место. Но вот губка (пакула) отскочила сама собою, коснувшись тела. Лекарь радостно воскликнул, произнеся какое-то слово, значение которого равняется «эврика»! Он радовался, что определилось больное место, то самое, где большое скопление дурной крови. Он приложил к этому месту пакулу и, придерживая ее гвоздем, выжег в теле ямку глубиною в 3 линии. Больной молчал во все время «операции». «Разумеется, начнется гноение раны»,- сказал я Меркулу.
   - Да, так надо,- ответил он,- из раны кровь пойдет, черная, худая... гной пойдет... и хорошо!
   - Долго ли же не будете залечивать раны?
   - Пока не облегчит болезни.
   - А непременно облегчит?
   - Непременно,- отвечал уверенно зырянский Боткин, пользующийся славою, почетом и собирающий хорошие деньги. Он знает много лекарств, друг «страшного колдуна» - «Ворона» и, если хотите, отчасти спирит. Но мы еще встретимся с зырянским Боткиным.

0

11

X
В гостях у Баталова.- Чистописание в лежачем положении.- Кадки-столы.-Довольство учителя учениками.— Наклонность зырянских маль¬чиков к математике.- Феноменальный маленький математик.- Любовь к чтению.-Популярность Майн Рида.-Зыряне-индейцы.-Кошки, собаки и мыши в роли пленных янки.

   Батанов пил чай, когда я пришел к нему.
   - Ну, вот и отлично, что зашли!.. Милости прошу... Эх, да и сесть-то негде... Погодите, вот я скамейку принесу от хозяйки...
   - Не беспокойтесь... найду, где сесть...
   - Мудрено,- засмеялся учитель,- разве по-ученически?
   - То есть как это - по-ученически?
   - Как в моей школе сидели прежде.
   - А как же у вас сидели?- полюбопытствовал я.
   - Сейчас расскажу... скамейку только вот...
   Он принес белый табурет, какие употребляются обыкновенно в го¬родских кухнях, и поставил у стола, на котором шумел на разные лады пузатый самовар.
   - Чайку?
   - Спасибо... так как же это у вас сидели-то?
   - Как сидели? Да на полу...
   - А писали?
   - И писали на полу!
   - Уж это совсем трудно,- улыбнулся я.
   - Бог труды любит. Ляжет мальчонок на брюхо и пишет...
   - Однако!
   - Что ж поделать-то?.. Лавок нет, столов также... И то на кадках писали... Две кадки - доска, и вот вам стол.
   - Ну?
   - Право!.. Две чернильницы... Ужасть возни-то было... Теперь поналадил...
   - А учатся ничего?
   - Ребята - первый сорт!
   - Способные?
   - Лучше не надо! Я ими вот как доволен!
   - А мне кто-то говорил, что зыряне - тупы!
   - Кто же это именно, не становой ли?
   - Нет, в городе кто-то.
   - Врет... Не слушайте, вздор!.. Я вам вот что скажу: дай бог, чтобы все так скоро понимали, как зырянские ребята.
   - Вот как!
   - Истину говорю... Я сам думал иначе раньше, а теперь вижу, как врали... Преспособная голова зырянская!..
   Он подвинул мне чашку с чаем, закурил папиросу, сделав ее из бу¬маги крючком, и произнес:
   - Врут все на бедных зырян... Помолчал и добавил:
   - А знаете, в чем всего лучше успевают мои малыши?
   - В чем?
   - В арифметике...
   - Скажите!
  - Да-с! И ведь как! Диву даешься... И не то, чтобы один, два, ну, шесть человек выдавались... Все!..
   - Уж и все?
   - Говорю вам - все! То есть, разумеется, не все одинаково, но у всех и любовь, и способность к этому предмету... Математический народ! А что касается выдающихся, так вот вам пример... Года два тому назад явстретил мальчика 12 лет, который в уме проделывал целые действия сложения и вычитания...
   - Да вы думаете, что,- перебил меня учитель, заметив мое поползновение возразить,- вы думаете, на две, три цифры? Э-э! В три, четыре ряда, да тысячные числа!
   - Уж это чудо.
   - Я ведь и говорю как о феномене.
   - Где же он теперь?
   - Да на охоте погиб... Разорвало ружье и убило... Вот вам случай.
   - Может быть, явился бы гением.
   - Он им и был!.. Да все равно только: в дебрях же завяз бы... а впрочем, как знать: все могло выйти... Малыш любил читать и выказывал желание учиться дальше.
   - А как вообще? Любят они читать?
   - Малыши-то? Или взрослые?
   - Те и другие?
   - Да взрослому когда же... И опять после школы им в руки и книги, пожалуй, не приходится брать, другой и читать потом разучивается...
   - Тогда ваша работа...
   - Сизифова, хотите сказать?
   - Разве нет?
   - Жизнь, батюшка!.. В этом отношении и русский крестьянин в таких же условиях...
   -Это так...
   Водворилось недолгое молчание.
   - Хлеб надо доставать, когда читать тут,- промолвил Батанов первый.- А слушать они любят...
   - Кто же читает?
   - Ребята...
   - Ну, а эти что?
   - Эти любители, только своеобразны... им или про охоту подавай, или про войну... а обыкновенных, воспитательных-то, так называемых, книжек терпеть не могут...
   - У всякого свой вкус!..
   - Да-с... Про охоту и войну очень любят... Дашь книгу, так в драку... Особенно Майн Рида любят, только понимать его трудно... так я им сам читаю...
   - И охотно слушают?
   - Не пошевельнутся... а потом сами давай разыгрывать индейцев и американцев... И все ведь хотят, заметьте, быть индейцами... Смех!..
   - Вот еще! Отчего же?
   - Уж, право, не знаю... И ведь только смотри... глаза да и глаза за ними надо.
   - А что?
   - Обезьяны чистые! Наслушались раз... и давай скальпировать.
   - Что вы?
   - Вот, вот!.. Индейцы...
   - Да кого же?
   - Положим, роль янки, попавшихся в плен, играли животные: кош¬ки, мыши, щенки... Да ведь это что же? Варварство? Насилу остановил, убедил... Просто беда!
   - А вы уж давно здесь учительствуете?- спросил я.
   - Да, шестой год...
   - Привыкли?
   - Вполне...
   - И язык знаете, конечно?
   - Еще бы!..
   - Вы ведь и раньше знали его, думаю?
   - Представьте, нет!
   - Да как же тогда?
   - Вывезла смекалка... А то бы не знал, что и делать... Да попечитель помог... Вы не соскучитесь, если я...
   Батанов остановился...
   - Вы хотите рассказать что-нибудь?..
   - Да, о самых первых днях...
   - Сделайте одолжение... очень буду благодарен...

0

12

XI
Рассказ учителя

   - Я - семинарист. Но семинарии не кончил... Выйдя из «философии», т.е. из философского класса, я намеревался поступить в писцы, благо была протекция попасть на службу в губернское правление.
   - В духовное звание не хотелось?
   - Я щепетилен от природы... Уж если что взять на себя, так исполнить... Быть священником очень трудно, сами знаете... Нужно быть в некотором роде идеалом, пасти, от многого отказаться... А годы молодые... Кое-как - не хотелось, совесть мешала. Потому-то избрал светское звание, чиновничество.
   - А попали в учителя?
   - Да, именно попал... Совершенно случайно... Курсы открылись в городе... «Педагогические курсы»... Два года... Дай-ка, думаю, туда махну... Все-таки, словно лучше, интеллигентнее...
Батанов улыбнулся.
   - Просветитель в некотором роде,- сказал я.
   - Вот, вот... Юность все ведь... Таким-то образом поступил на курсы, кончил и получил место вот в эти зырянские дебри.
   - По своему желанию?
   - Разумеется... Прельщала деятельность, в некотором роде миссионерская, годы молодые, ну и поехал.
   -Так.
   - Когда я уезжал, разное слышал. Одни уверяли, что дичь такая, что умрешь с тоски, что зырянин - упрям, как черт, и ничего с ним не поделать... Другие утешали, дескать, все уладится, нужно только умение да терпение и охота.
   - Охота-то у вас была.
   - Казалось самому, что и терпения хватит... И поехал с надеждой на счастие.
   - И вывезло?
   - Привык, надо сказать. Сначала точно тяжело... Особенно с первого шага... Ничего-то не знаешь... Все чужое. И язык, и обычаи, и нравы... Незнание языка сколько тяжести приносит... Как пошли зырянские деревни, так хоть с голоду умирай... Не умею объясняться... Точно пленный француз...
   - Да ведь они же понимают по-русски?
   - Разве все?
   - Я думаю, очень многие.
   - Ближе к городу - да, а в дебри - ни-ни! Да и мужчины больше понимают, а бабы совсем плохо. Но ведь пользы-то мало оттого, что и понимают... И знают, да не знают.
   - Как же так?
   - Народ такой. Не любят по-русски объясняться. Молчит себе, как бревно. Слова не добьешься. А услышит свою речь - куда и угрюмость; замок с губ снял и все тебе доложит...
   Он вздохнул, помолчал и затем продолжал:
   - Однако добрался кое-как... Все смотрят, будто на чудо... Спросил на улице малыша - глаза выпучил и молчит. Повторяю вопрос - только буркалами хлопает. Крикнул - убежал... Пошел я к попечителю. Тот немного знает...
   - Как,- спрашиваю,- за школу ли хотя жители-то? Оказывается, что не больно тово... Почему же? Прежний учитель был очень худ. Пьянствовал да ухаживать за бабами задумал, чуть не укокошили... Ну, думаю, дело плохо. Придется еще сочувствие возбуждать... а это не очень-то легкая вещь вообще, а тем более без знания языка. Однако объявил открытие школы... Явился на утро... Учеников только трое. Мало, да и с теми объясниться не умею... Целый день пробился и ничего не мог придумать... Да удалось узнать два слова: это (эсса) и говори (шу). Эти два словечка меня и вывезли.
   - Только два?
   - Только два!
   - Каким же это образом?
   - А вот слушайте. Обратился я ко всему классу (на другой день было уже 4 ученика) и, показывая на пол, произнес: эсса пол; затем перебрал все вещи и говорил: эсса - окно, эсса - доска, эсса - печь и т.д. Повторил несколько раз и потом, опять показывая на пол, сказал: шу - пол, т.е. говори - пол. Мне все кричали: пол. Им показалось, с одной стороны, приятно и, с другой - забавно. Тогда я далее: шу - окно. Кричат: окно. Шу - дверь. Кричат - дверь. И пошло. Все перебрали. Этим первый урок и кончился.
   - На другое утро собралось уже 6 мальчиков. Бывшие увлекли приятелей. Мы опять все повторили, и я начал уже спрашивать. Покажу, например, на печь и говорю: «Эсса?» Указывая на доску, спрашиваю:
   - Эсса? - На некоторые вопросы мне отвечали, на другие молчали. В последнем случае сам говорил: «шу» и называл предметы. Повторяли. Я спрашивал далее. И вот бился я, таким образом, около полутора недель.
   - Ежедневно?- спросил я. - Да.
   - И подолгу?
   - По два, по три часа... Уча, я учился сам... И во время уроков, и после их я учился по-зырянски. Покажешь, например, на книгу и скажешь: «Говори по-вашему», они скажут, я запишу и учу. Возни бездна. Но как же иначе? Бросай дело, что ли? Зато, когда я понаучился, все пошло как по маслу.
   - Дружелюбно отнеслись к вам отцы?
   - Сначала нет... Предместник мой пьянствовал и ругался только... Но когда увидели мои труды, желание научиться их языку, они оценили мое усердие... Это выразилось прежде всего в увеличении числа учеников. Затем и обращение изменилось...
   - И ничего особенного в их отношениях к училищу?
   - Почти... Главное, они хотят, чтобы дело было, не беспутство... Они хорошо понимают пользу, например, русского языка и желают тем, чтобы дети учились ему... Скажу одно: ладить с ними вполне можно... Полюбив меня, стали и школу поддерживать.
   - Значит, вы довольны?
   - Да, но все-таки уеду скоро.
   - Почему?
   - Хочется еще поучиться... да и пожить иначе... Ведь я же не апостол просвещения, не на подвиг обрек себя... жить хочу... Думаю еще в Москву, да и в академию...
   - В академию?
   - Да, в земледельческую...
   Наш разговор перешел на тему о высшем образовании.

0

13

XII
За чаем.- Переполох.- Порча приплыла.- Недоверие Пэдэра и Петыря.-Испуг жены Пэдэра.- Прежняя порча.- На речке.- Разговоры и соображения.- Мы с учителем решаем вопрос- Чем оказалась порча.- Радость и недовольство.

   Семья Пэдэра пила чай только по праздникам. Не то, чтобы он не имел средств пить чаще, а уж как-то не привыкли, не заведено.
   - Лишнее баловство ведь чаи-то эти,- говорил Пэдэр... - Ну, праздник - так оно как будто и кстати, праздника ради... А в будни-то зачем?
   - И празднику отлички не будет,- заметил Петырь не без иронии.
   - Именно так, сынок! Надо ж чем ни на есть праздник и день воскресный от буднего отметить...
   Однако, когда я стал пить чай по два и по три раза в день, то ни Пэдэр, ни Петырь, ни хозяйка с дочерью не отказывались от приглашения и пили охотно всякий раз чашек по пяти.
   - Что говорить, питье вкусное,- призналась хозяйка.
   - И я люблю чай,- наивно проговорила Одэ.
   - Ладно, не подговаривайтесь,- отрезал Пэдэр,- этого баловства заводить нечего... Ну, гость вот потчует - ладно, а то что еще за мода? Отцы наши и того не знали, что мы, а нешто хуже были? И богаче и умней, да и здоровей нас.
   - Разве умней?- заметил я.
   - А то нет, скажешь?.. Умней, конечно.
   - Почему же?
   - Озорства не было такого... Все тише и честней... Жить умели... И бог-то боле помогал за это... Добыча лучше была... Теперь, что ни год - все трудней!
   Дверь с размаху отворилась, и вбежавшая женщина что-то скоро-скоро заговорила по-зырянски, охая и разводя руками. Лица всех выразили испуг и удивление.
   - Что это она говорит?- обратился я к Пэдэру.
   - Да вот порча, говорит.
   - Какая порча?
   - Порча приплыла.
   - Как приплыла?- удивился я.
   - Да как! Приплыла, известно как: водою!
   - Разве порча может плыть... Ведь не вещь же она какая-нибудь... Если только еще совсем не вранье, что есть порча.
   - Уж это не вранье... Сколько их порченых-то.
   - Да все же не вещь, как она может приплыть?
   - Кто ее знает. Говорят вот, что приплыла...
   - Пустое, надо полагать,- усомнился первым Петырь.
   - Может быть, кто знает,- промолвил отец. А женщина продолжала размахивать руками, сообщая новость. Вот она выкрикнула какое-то слово и убежала из керки.
   - Говорят, что народ собирается, надо посмотреть,- заявил Пэдэр. Его жена заохала, испуганная и трепещущая.
   -Чего ты!..
   - О-опять эта порча...
   - Ну, что до поры, до времени реветь... Надо подождать еще!
   - Не слыхал разве?..
   - Что слыхал! Может, еще враки!
   - О, какие враки! Все видели... Она Кузя ушибла в лоб, и он едва не сошел сума...
   - Посмотрим вот, мать,- заявил Петырь,- годи!..
   - Да не может же этого быть... Каким образом порча приплывет?- сказал я.
   - О, что вы говорите!- возразила убежденно жена Пэдэра.- Разве уж не бывало раньше!
   - Порча приплывала уже?
   - Да нет... а баба родила ее...
   - Порчу?
   - Да, да... И хотя ее закопали в землю, а болезнь пошла по всему краю - и болезнь, и голод... И зверя было мало...
   -Это было дело «Ворона»,- сказал Пэдэр...- Его рассердила баба...
   - Какого ворона?
   - Колдун тут есть... Он все... Как-нибудь увидите его...
   - Ну, а порча та, что от бабы родилась... кто ее видел?
   - Все видели.
   - А доктору показывали?
   - О, как же! Он и вынул ее.
   - Так это вероятно... Да что вероятно, наверное, это была не пор¬ча!.. Вы знаете...
   - Нет, нет, порча!- перебила испуганная женщина. И отец, и сын уже были готовы, я тоже поспешил надеть шубу, и мы все трое отправились на речку. Просилась и Одэ, но мать не пустила ее, прикрикнув:
   - Тебе еще что? Сиди дома, покамест цела!- Одэ должна была покориться матери.
На берегу речки действительно собралось много народа... Когда шли еще туда, то нас опережали бегущие стремглав молодые парни и девицы. Всем хотелось узнать скорее про порчу.
   - Да кто же ее увидел?- спросил Петырь у какого-то парня, здороваясь с ним.
   - А Кузь!
   - Это слепчан-то?
   - Он самый...
   - Да не врет ли?
   - В руки брал, говорит, и как она его в лоб-то вдарит... Он и ума лишился...
   - Да как же она вдарила-то?
   - Уж не знаю этого... а вдарила... В кучке стоявших шли толки.
   - И какая она из себя-то?
   - Известно - порча... лохматая, волосистая...
   - А и нет!- слышалось возражение...
   - Верно, что нет,- поддержал кто-то... Кузь говорил, что гладкая, скользкая...
   - А глаза-то у нее... глаза-то!..
   - Так и хлопает!..
   - Ври!
   - Сам Кузь сказывал...
   - Охти, наказание!- вздыхала старая баба.- Болести, болести опять...
   - Да где же порча?- спросил Петырь.
   - А в речке... У берега...
   - Кузь-то ее брал в руки?
   - Брал...
   - И опять кинул?
   - Чаво кинул! Сама выпрыгнула... вдарила в лоб и выпрыгнула...
   - И руками замахала!
   - Городи еще! Она ведь безрукая!
   - А Кузь...
   - Чаво Кузь? Про руки Кузь не сказывал...
   Все толпились на берегу, и хотя видели порчу, плавающую у берега, слегка качаемую волною, но подойти боялись.
   - Что тут за сборище? Здравствуйте!- подошел к нам учитель. Мы поздоровались.
   - Чего ради такая толпа?
   - Порча приплыла,- улыбнулся я.
   - Где?
   - У берега.
   - Так чего же ее не берут? - засмеялся он.- Опять, видно, что-нибудь в роде кисты?
   - Кисты?
   - Ну, да... Лет пять тому назад было. У бабы киста выросла... Ну, доктор сделал вырез...
   Объявил и велел закопать... А здесь прокричали, что порча... и убедить нельзя было...
   Я передал Батанову слова жены Пэдэра.
   - Ну, вот! Это и есть!- он засмеялся негромко и произнес:- Пойдемте, вынем порчу.
   - Пойдем.
   Нас пропустили, но все с удивлением и страхом следили за нами.
   Мы подошли к реке, нагнулись и вынули... резиновый мячик! Как он попал сюда, откуда - решительно не знаю... Когда мы его бросили оземь, он привскочил в воздухе... Толпа с испугом попятилась назад...
   - Бросьте обратно!
   - Назад! Назад!
   - Зачем ее на землю! Заразить!
   - Да полноте... Это мячик!..- крикнул по-зырянски учитель... И он громко начал разъяснять толпе, вертя в руках мяч, и два раза бросил его оземь.
   - Это детская забава, а вы боитесь... ребятам отдать надо...
   - Да Кузь...
   - Как же Кузь-то?
   - В лоб ведь вдарило!
   - Ну, что ж? Вот смотрите.- Батанов опять бросил оземь и пригнулся. Мяч щелкнул его по лбу.- Видите?..
   - А глаза-то, глаза!
   - Да нету их, где они?
   - Кузь говорит...
   - Со страха-то ему Бог весть что повиделось!..
   - Ах, Кузь, Кузь...
   Над ним начали потешаться... Все были рады, хотя некоторые с недовольством заявляли:
   - А кричали - порча!
   Словно им хотелось, чтобы именно приплыла порча. Были и такие, что даже после речей учителя недоверчиво и боязливо покачивали головами, как бы говоря:
   - Мяч!.. Может быть... А если нет... кто знает? Лиха на свете много.

0

14

XIII
Приготовление к осеннему «лесованью».- Охотничьи партии.- Прежде и теперь.- Деление зырянской охоты.-Я сближаюсь с лесными людьми. Шутки над «барином».- Кузь и Одэ.- Свобода девушки,- Верность факта и ошибочный вывод.- Строгая нравственность замужней зырянки.

   - А что, отец, пора и к лесованью готовиться? Ты как думаешь? промолвил молодой Чирк.
   - И то правда.
   - Скоро - Ивана будет... (Иоанна Богослова).
   - Скоро, скоро... Да ты что много хлопочешь? Ведь без тебя уж ваши готовили...
   -Да оно так-то так... а все еще кое-что надо приладить... на партию же нельзя надеяться... Каждый о себе...
   - А вы партиями охотитесь?- спросил я.
   - Да...
   - По скольку же человек в каждой?
   - Всяко... Неодинаково.
   -Человек 10, 15?
  - Случается... да редко... Больше 6-7... Много уж 8 человек...
   - Всю зиму охотитесь?
   - До середки марта, так примерно... Только с роздыхом... Мы «лесуем» дважды... Оно у нас так и слывет: одно лесованье - осеннее, вот то, что теперь будет... Оно до Миколы длится (до 6 декабря); а в январе мы сызнова в «лесованье»...
   - В зимнее?
   - Да, уж то - зимнее.
   - И до весны?
   - То уж до середки марта... Так уж мы партиями и охотимся... Еще с конца лета уговорятся, кто с кем, и ладят к осени... Сготовляют.
   - Что же именно?
   - Как что? Да разве мало надо?.. Прежде всего, чтобы ружья были излажены, пороху и свинчатки вдосталь... Это первое...
   - Еще?
   - Там одёжа... ну, харчи... сколько заботы!..
   - И много вы забираете харчей?
   - По достатку... по году... Ноне вот времена трудные, не разъешься сытно... А в старину деды исправнее жили и ели плотнее... Время-то было добычливое...
   Да, прежде зыряне, по словам г. Латкина, жившего в 30-х годах, запасались исправно. Они брали на человека по 4 пуда сухарей, сушеных пирогов с крупой по пуду, ржаной и ячной муки по пуду, крупы по 20 фунтов, ячной муки для собак по пуду, масла по 15 и 20 фунтов, говядины по пуду, соли по 10 фунтов... Все это на одного человека!
   Я сказал Пэдэру.
   - Это так... Верно, было так...
   - Да прошло?
   - Все прошло,- вздохнул Чирк.- Теперь не до масла, а чтобы сыту быть... Где уж блины... Проблинишься!..
   - А почему же? Добычи меньше?
   - Истинно так... Где ноне добычи?.. Только охота, да нужа... а то, чтобы и ходить...
   - Уж будто так худа охота?
   - Да я это сравниваю с тогдашней-то... Вон дед мой, помню, в одно лесованье 200 штук «сбил»... Двести штук на ружье - худо?
   - Отлично, по-моему.
   - И, по-моему, также. Вот это охота. А ноне что?
   - Бобров было тогда много, говорят?!
   - Были... И какие еще были-то!
   - А теперь нет?
   - Один запах бобровый-то, вот теперь что!..
   - А соболь?
   - И соболя скрылись... За камнем есть... А здесь ни!
   - За каким это камнем?
   - За камнем... За горами...
   - По ту сторону Урала, значит?- догадался я.
   - Да, да, тамо соболя еще есть... А здесь их со свечой ищи... Они и за камнем-то - редкость... Тоже не разлакомишься больно-то...
   - Белки у вас довольно.
   - Не скажи тоже... Правду молвить надо, плодливый зверь... А тоже годами... Когда идет много, а когда мало... Уйдет за камень когда - и бей!..
   Хотя уже главные приготовления все были закончены, но на берегу речки все-таки целые дни толпились люди, возясь около лодок, сколачивая нарты... «Было дела», выражаясь языком Пэдэра.
   Я подолгу просиживал на берегу, стараясь сблизиться с угрюмыми сынами леса... Они на меня производили не очень-то приятное впечатление. Как будто они были совсем другие люди, чем Чирки... Взоры потуплены вниз, взгляды - косвенные, недоверчиво-подозрительные... В ответ на мои вопросы - или краткое, односложное слово, или грубое молчание... А с Чирками - совсем иные... Учитель был прав: когда я пробовал говорить по-зырянски, они делались немного говорливее... Но объясняться мог с трудом, лишь отрывочными словами... Представьте себе человека, говорящего так по-немецки: «эссен...брод».... «у меня гельд нету»... «гебен зи веревка, мешок завязать» и т.д., не лучше, если не хуже этого, мог я говорить по-зырянски. Однако влияние Чирков имело значение, и с каждым днем неприветливые «коми-войтыр», т.е. «лесные люди», делались ко мне любезнее... Наконец, мы будто даже сблизились, и те самые лица, что молчали на мои русские вопросы, теперь охотно отвечали, уча даже меня своему языку... Появились и шутки, особенно когда узнали мое намерение идти в лесованье.
   - Куды тебе?- грубо-добродушно говорил один парень.
   - А что же?
   - Тебя белка обидит... аль мороз...
   - Мороз, мороз!- подхватывали другие...- Тело-то барское нежное... Щипать его мороз охотник!..
   И они подбавляли шутки на зырянском языке, значение которых далеко не всегда мне было понятно...
   Ближе других сошелся со мною молодой Кузь, тот самый, который наделал столько переполоху своим известием о приплывшей порче. Этот молодой парень, среднего роста, темно-русый, белый телом, бойкий и веселый меж своих, часто являлся в сопровождении красивой и сдобной семнадцатилетней Парэ, с которою, по слухам, он находился в интимных отношениях.
   - Правда, Кузь?- спросил я как-то его.
   - А тебе што за дело?
   - Да так!
   - Много будешь знать, скоро состаришься...
   - Ты не сердись, я к слову только...
   - К слову, брат, нельзя в душу залезать,- резонно ответил Кузь, смутивши даже меня таким ответом.
   - Это верно, живут они промеж себя,- сказал Пэдэр, когда я его спросил, справедлив ли слух о Кузе и Парэ.
   - И все знают?
   - Знают.
   - И ничего?
   - Да что ж? Разве девка не вольна в своем теле?.. Это дело ейное... Кто ей набольший? Ведь еще клятвы не давала в церкви.
   - Да Кузь женится?
   - Слышно, хочет жениться.
   - А как обманет?
   - Найдется жених и окромя Кузя.
   - Зная все?
   - Да што все-то? Я ж те говорю прямо: разве девка не вольна в себе? Кого она обманывает? Где же тут худо? Вот жена... Та - иная речь... Здесь - клятва... Нарушила - обманула мужа и бога... Это - грех!
   - Женщин строго судите?
   - Как же можно!.. Да только они и сами строги у нас: бабу купить лаской трудно... Бедность что... тут уж разве... да нет? Бабы - строги... Баба не девка: девка вольна, девка - сама своя и над телом набольшая.
   - А баба?
   -У бабы хозяин - муж... Бабе нет воли, не полагается... Баба обязана соблюдать себя крепко... Да она у нас и блюдет... Вышла - шабаш!
   Взгляд оригинальный, но если хотите, право, более честный, нежели противоположный: девушка берегись, а дама, замужняя женщина -дело иное, муж - покрышка... Муж - покрышка! Но ведь это обман; а во взгляде зырянина - правда...
   И зырянские девушки свободно живут без венца, не портя карьеры. Будь домовита - возьмут... Только детей не имей. Чужих детей кому приятно кормить! Имеющая несчастье забеременеть отправляется в город, даже в Москву или в Петербург, помещает ребенка в воспитательный, и конец делу... А у других и дети живут вместе, и ничего...
   Отца и не знают... Чей ты?- Да Одэн! И все тут. Никакого укора!.. Еще бы! Чем дитя виновно, если и мать - права?
   Многие писатели, отмечая этот факт, обвиняют зырян в разврате. Это далеко несправедливо... Ставить мужа в роль ответственного редактора за чужое издание, лгать, обманывать, оскорбляя таинство брака,- вот где худший разврат!.. Я не одобряю и не порицаю обычая зырян, их взгляда. Я только хочу сказать, что свобода зырянской девушки - совсем не разврат... Жить «с разными лицами, продаваться, менять «друзей» ежедневно - вот где худший разврат, вот проституция... А зырянская девушка избирает одного и живет подолгу... Нередко по 4, по 5 лет... Также нередко такие отношения завершаются браком... А попробуйте-ка зырянскую девушку купить, как проститутку! У нее здоровые руки для защиты себя и своей чести, как она ее понимает... На отдельные факты нельзя ссылаться... Где их нет?.. Но не они устанавливают правило. А зато смело можно сказать: жена-зырянка вас не обманет, не оскорбит брака... Зырянский край, это край верных жен!

0

15

XIV
Зырянские лодки.- Нарты.- Лыжи.- Лыжный посох.- Еще о ружьях.—
«Матка».

   Познакомлю теперь читателя с теми предметами, которые нужны для лесованья. Сделаю это сразу, чтобы потом частым описанием не прерывать рассказа о промыслах и самой охоте. Начнем с лодок.
   Зырянские лодки изготовляются из толстых осин и обшиваются тонкими тесинами. Лодки чрезвычайно легки (относительно); два охотника, даже подростка, без всякого затруднения переносят лодку... На лодках зыряне выезжают в осеннее лесованье и считают удачей, если успеют водою добраться до места охоты. Случаются волоки, потому-то и нужны лодки легкие, удобные для переноса. Но далеко не всегда удается охотникам добраться до места на лодках. Зима иногда вдруг подкрадется и своим дыханием заморозит реки, покрыв их льдом. Лодки - в сторону, и на сцену выступают нарты.
   Нартами называются узенькие длинные чунки, т.е. санки. Они делаются из двух тоненьких полозков, каждый шириною не более двух вершков. Передние концы полозков выгнуты кверху, как и у обыкновенных саней. С полозья укрепляются по четыре копыла, каждый длиною в аршин, и они связаны между собою тоненькими черемуховыми вязочками. На эти вязочки кладется вдоль нарт тоненькая дощечка, повыше которой делаются нащепы, то есть тоненькие еловые жерди, расщепленные против копылов, а копылы продеваются в эти щели. Дощечка укрепляется к нащепам посредством тонких, переплетенных между собою веревок. К передним концам полозков прикрепляется в горизонтальном положении тоненькая черемуховая дуга, к которой привязывается поводок для таскания нарт. Эти последние очень легки и чрезвычайно удобны на поворотах. Оба эти качества неоценимы при цели как можно больше увезти тяжести («Вол. Губ. Вед.»).
   Лыжи крайне нужны на охоте... Без них не обойтись при глубоком снеге... Как же без них? Вязнуть по колено? На лыжах же идти легко и скоро, если уметь ходить. А зыряне ли не умеют?..
Необходимое слово о лыжах.
   Они делаются из еловых досок, длина которых не превышает обыкновенно трех аршин; ширина - четыре вершка, толщина же (по самой середине, где утверждается нога) около 1/2дюйма; к бокам и концам - тоньше. Концы лыж слегка округлены, так что представляют криволинейные углы и впереди загнуты кверху, а середина выгнута к ногам. Этот выгиб поддерживается оленьими жилами, положенными во всю длину лыжи, и дает им изумительную быстроту: стоит только ступить и слегка ногой двинуть лыжу, как она быстро поскользит вперед. («Охотн. пром. зыр.» Ф. Арсеньев).
   Снизу лыжи обклеиваются кисами или касами, то есть оленьей шкурой, содранной с ног, причем берут в соображение, чтобы движение вперед приходилось по шерсти, а не наоборот. Эти кисы дают скользкость вперед и обратно: шерсть представляет достаточное сопротивление тому, чтобы лыжа не подавалась назад. Такое качество лыж полезно собственно при подъеме на гору. Края шкуры, загнутые кромкой на верхней стороне лыжи, никогда не отстают от дерева, потому что крепко приклеиваются особенной мастикой. Посредине лыжи делаются ременные путы, в которые продевается носок ноги, обутый в олений сапог, и сзади концами ремней затягивается нога к пятке, чтобы не катилась назад. На то место лыжи, где становится нога, прибивается толстое бересто, которое служит к тому, чтобы снег, попадающий под ноги, не прилипал ни к ногам, ни к лыжам. Береста мокроты не принимает, и снег с него соскальзывает.
   После лыж надо сказать о их посохе, так называемом лыжном посохе. Он просто деревянный, но к нему на нижний конец приделывается обруч, прикрепляемый посредством ременного переплета, продетого в дырочку, которая прожигается в посохе. Обруч нужен для того, чтобы посох не тонул в снегу. Самый посох полезен в двух случаях: им бегущий охотник изредка упирается в снег, увеличивая этим скорость хода; при помощи посоха легче подняться, если по неосторожности придется упасть. На верхнем конце посоха - крюк. Всходя на гору, охотник зацепляется крюком за что-нибудь (дерево, кустарник...) и взбирается без затруднения.
С обычными самодельными зырянскими ружьями я познакомил читателя еще ранее, в шестой главе. Теперь прибавлю только о ложах зырянских винтовок. Эти ложи чрезвычайно уродливы. Они - просто-напросто плохо обтесанное полено, неловкое на приклад. При прицеле нельзя даже приложить ложе к щеке, а надо взять его под мышку и целить по стволу. Заряжается такая винтовка очень интересно. В дуло всыпается немного пороху, потом внутри ствол смазывается сальною тряпкою, наверченною на шомпол; на отверстие дула кладется пуля, несколько большего калибра, и придавливается так, чтобы на ней образовались выпуклости, соответствующие нарезкам винтовки. Затем пулю вгоняют в дуло деревянным пробойником, сначала не глубже, как на вершок, и очень осторожно, дабы не изменять краев у ствола, а потом догоняют до пороха шомполом, и тогда остается только положить пороху на полку.
   Леса зырянские громадны... Заблудиться не мудрено, хотя опытному охотнику они известны отлично. Зыряне умеют разными приметами определять направление пути; так, например, днем и ночью они распознают страны света по коре деревьев, которая на северной стороне толще, грубее, с трещинами, по сучьям и иглам, из которых первые на южной стороне длиннее, обильнее хвоею, а последние обращены всегда к югу... Но как в океане, так и в лесу, неудобно без компаса. Зырянский компас называется «маткою». «Матка» - маленькая, круглая деревянная коробочка, в которой на тоненьком стержне обращается магнитная стрелка, а сверх стержня положен кружочек с разноцветными полосками от центра к окружности... Эти компасы - «матки» получают из Архангельска.

0

16

XV
Не ружье, а уменье.- Приучение с детства к ружью и охоте.- Маленький зырянин и его забавы.- Подарки сыну.- Случай на крестинах.- Дорогое по счету.

   Зыряне известны как лучшие стрелки... Меткость глаза изумительная. И это при таких-то ружьях (в большинстве случаев).
   - Не ружье, а уменье бьет,- не один раз говорил Чирк.
   Да, именно уменье.
   И трудно не уметь, когда зыряне свыкаются с ружьем в раннем детстве. Еще едва умея держать вещь в руках, малыши уже изображают охотников, «у-укая» и махая лучиною... Первою игрушкою у мальчика опять-таки ружье. Сначала его роль исполняет простая палка, потом - лук, а затем - самодельщина, игрушка-ружье, сделанное по образцу настоящего, со старанием возможно близкого сходства... Игры - также охоты, стрельба в цель, преследование «зверя». В летнее время, например, белка любит держаться на опушке, забегает близко к домам, прыгая по огородам, цепляясь по крышам овинов и сараев. Молодые собаки выслеживают ее и учатся охоте. А мальчики тут как тут - гоняют белку, травят ее собаками. Они тоже учатся. Иногда партиями отправляются в лес, недалеко от дома, и устраивают охоты... Страсть отца передается сыну наследственно. Уже ребятами зыряне - душою охотники и ждут - не дождутся первого лесованья... Маленький зырянин не просит у отца ни нарядного кафтана или рубахи, ни картуза и сапогов щегольских, ни даже пряника, а просит купить ему винтовку, получив которую и отправляется недалеко в лес бить тетеревов, рябчиков или куропаток. Иные еще отроками достигают замечательной ловкости, меткости и делаются к своему совершеннолетию (17,18 лет по обычаю) такими охотниками, что их подвигам удивились бы «знаменитости» наших охотничьих обществ.
   Хороший стрелок - идеал зырянина. Я позволю себе привести здесь отрывок из рассказа, указывающий на характерную черту зырянина как охотника. Сцена списана с натуры.
Только что окрестили сына зажиточного, даже, если хотите, богатого зырянина (богатых собственно нет, есть только более или менее зажиточные... Богачи - кулаки, их немного. И о них речь впереди).
          В разгаре пир, хозяин сильно весел,
               радушно потчует гостей:
          «Чего же, кум Пэдэр, вина жалеешь?
               «Не береги, полнее лей!
          «Уж если пир - так пир пускай на славу,
               «Пусть льется более вина!
          «Чего жалеть? Благодаренье богу!
               «Найдется... Потчуй же, жена!
          «Давай сюда еще вина и пива!
               Уж пировать - так до утра!
          «Скорее, ну!»...
               Но в этот миг со скрипом.
          Дверь отворилась со двора,
               И в комнату с котомкой за плечами,
          С плохим и стареньким ружьем,
               Вошел старик... Перекрестясь на образ,
          Промолвил он: «Видзя чолом!»
               - «Видзя чолом!»- ему в ответ хозяин:
          «Куда, откуда держишь путь?»
               - Иду домой... нельзя ли в вашем доме,
          Хозяин, ночку отдохнуть?
               - Ну, что ж, мой друг, я странников от хаты
          Не прогонял... разволокись,
              Перекуси, чем бог послал, и выпить,
          Коль только пьешь, не откажись!
               Мне Бог послал наследника-сыночка,
          Поздравь меня, и за него
               Медку, пивка, дружище, выпей с нами,
          Хоть только чарочку всего!»
               На эту речь, три раза поклонившись,
          Прохожий вымолвил в ответ:
               Да наградит тебя господь за милость,
          За добрый, искренний привет!
               Да ниспошлет он крепость и здоровье
          И смелость сыну твоему,
               Да будет он стрелок - из славных первый,
          Да будет первый по уму!
               Не откажусь я выпить чарку меду,
          Оно и кстати с холодку,
               Но уж позволь, хозяин, мне предложить
          Подарок твоему сынку!
               Я человек, как видишь, небогатый,
          Немного у меня добра:
               Ни дорогих мехов, собольих, лисьих,
          Ни золота, ни серебра
               Не поднесу я твоему сыночку,
          А вот, хозяин дорогой,
               Прими ружьишко старое, худое,
          Пускай к нему наследник твой
               Исподволь приучится, сызмала,
          Играя, щелкает курком,
               Чтобы потом, когда окрепнет силой,
          Стать первым молодцом - стрелком.
               Привстал отец растроганный, счастливый,
          И, старика обняв рукой,
               Ему сказал: «Из всех подарков сыну,
          Подарок лучший, это - твой!»
   И зажиточный зырянин щедро наградил прохожего, умело подошедшего к сердцу охотника!.. Приученные владеть ружьем с детства, зыряне достигают редкого качества - бить без промаха, не тратя даром «добра». Каждая дробинка, каждое зернышко пороха на счету: дорого! Беречь надо. Даром потратить - позор. Каждая пуля должна сделать свое дело. Это одно из первых и главных правил охотничьего зырянского катехизиса. И оно - не пустой звук!

0

17

XVI
Окончательные приготовления к лесованъю.- Выбор невесты Петырем.-В часовне.- На крестинах.- Братчина.- Отъезд.- Зырянская собака.

   За мужскими хлопотами наступили хлопоты женские... Когда все было готово к охоте, засуетились «бабы», стряпая пироги, хлебы, масляные рогульки. Одним словом, приготовляли провизию... В мешки нагружали муку, крупу, соль... В бадьи клали масло, сало и яйца... Молодые девушки не без грусти встречали разлуку с парнями, к которым питали нежные чувства и с которыми (иные) только что объяснились, условившись по «возврате» и свадьбу справить «по-божьему»... Не у одной из них глаза были заплаканы.
   - Чего плачешь-то, нешто на войну идем, иль в солдаты сдают?- заметил молодой, красивый парень своей «выбранной».-До рождества-то недалеко! По рождестве свадьба была назначена.
   - Недалеко, спрашиваю?
   - Вестимо, недалеко!
   - Так чего ж ты?
   - Кто знает, что будет...
   - Обману боишься? Аль в лесу там «сердцем-то засушусь?»
   - Не то,- улыбнулась девушка сквозь слезы.
   - А что? Сгибну?
   - Все может быть...
   - Что все-то? Медведь задерет?
   - Не может, разве? Грех везде ходить.
   - Э, полно, негораздная!- потрепал он то плечу «выбранную», и это слово «негораздная» вышло у него необыкновенно» ласково и нежно.
   Остался платок одной красавицы и у Петыря Чирка.
   Чтобы понять эту фразу, надо объяснить зырянский обычай, теперь, впрочем, все более и более исчезающий. На игрище молодой человек отнимает платок у той девушки, которая ему нравится. Если она в течение трех дней не спросит платка обратно, то этим изъявляет свое согласие на свадьбу. Остается посылка свахи к родителям, то есть уже официальная сторона дела. Если же девушка спросит платок, то этим она отказывает искателю в своей руке. И тогда уже молодой человек не решится послать сваху, хотя бы надеялся на согласие родителей отказавшей девушки, потому что взять силком считается позором, и если про это узнают, то впоследствии и «гульба» жены ей не поставится в вину.
   Невеста Петыря была девушка едва ли не самая красивая в деревне. Она не была богата, но и далеко не бедна. Ее отца все уважали, а за нею ухаживали (если только это слово у места здесь) почти все парни деревни. Но она давно уже любила Чирка, и когда тот попробовал отнять у нее платок, она отдала его без особенной борьбы.
   Это видели многие.
   - Неужели не спросит?
   Прошло три дня... Прошла и целая неделя.
   - Не спросила ведь?
   Да, она не спросила, и Чирк решил, вернувшись с лесованья, заслать сваху.
   Отец одобрил выбор сына.
   - Девка - путная, ражая, с достатком и работница. Ладно,- только и сказал Пэдэр.
   Обыкновенно перед отплытием на охоту в часовне происходил обряд освящения овцы, и затем - общий пир. Но в этот год почему-то «батюшке» нельзя было приехать в деревню, в часовне освящение не происходило. Но чтобы познакомить с этим обрядом, я опишу его немногими словами, как слышал сам от лиц видевших.
   Рано утром начинается в часовне богослужение, которое и продолжается около 1 1/2 часов. По окончании все выходят на площадь перед часовней и на большой деревянный стол кладут зарезанную овцу. Ее разделяют на три части: одна часть священнику и причту, другая - на продажу в пользу часовни, а третья - для трапезы.
   Над этой последней читается молитва, и затем мясо кладется в котел для варки. Когда оно сварится, народ размещается на воловиках, разостланных на земле, и трапеза начинается, причем ходит по рукам круговая ендова с пивом (суром). Пир кончается в глубокие сумерки.
   - Для чего это делается,- спросил я, выслушав рассказ.
   - А заведено так... чтобы охота добычливей была.
   - От чего же именно? От пира?
   - Нету... от молитвы.
   - Овца-то к чему же?
   - Овца? А вишь как: ведь надо же попу-то дать... денег где же... вот мясом и платим.
   - А пир, так себе?..
   - Пир, известно, баловство... Да как без него, коли неведомо, кто домой явится, а кто и не... Надо же!..
   Перед самым почти отъездом на охоту пришлось мне быть на крестинах... Особенного они ничего не представляют, но два слова сказать о них - не лишнее.
   Прежде всего надо заметить, что рождение ребенка не производит радости в семье, особенно в семье бедной. Все дорого, а тут еще лишний рот, новая обуза... С ребятами и хлопот немало.
   - А пользы что?
   - Вырастут вот, помогать будут.
   - Жди подмоги!.. Да сын-то еще туда-сюда... И то, что в нем? Солдат!..
   - Ну, девочка...
   - А девка и того хуже: пой, корми, а вырастет и кинет тебя. Нет уж - что это; хлопотня - ребята. Не в нужде они - так, а при бедности божье наказанье...
   И бедные зыряне совсем не правят крестин, то есть не пируют по этому случаю.
   - Чего пировать-то? Не радость какая!..
   Мне пришлось быть на крестинах у знакомого Чирка, человека среднего достатка.
   Не «широко», а все же крестины были справлены. Отмечу одну оригинальность, которую пришлось увидеть. Ребенка возили крестить за много верст, пировали же дома.
   Накрыли обеденный стол... Крестный отец взял всего понемногу со стола: хлеба, пирогов, мяса, рыбы, дичи, соли, перцу, все это смешал, влил в посудину воды, вина, пива, квасу и подал родному отцу новорожденного. Отец перекрестился и за здоровье «пи», то есть сына, истребил всю эту смесь, даже не поморщившись. Затем уже он начал потчевать гостей вином.
   - А суру-то здорово наварил кум,- заметил мне Чирк, бывший крестным.- Что на братчине,- прибавил он.
   - На какой это братчине?
   - Праздник такой... Вот увидишь... Да нет, что я: не придется!
   - Почему?
   - Уже в лесовку уйдете...
   - Когда же братчина бывает?
   - В ноябре... Первые три дня празднуют...
   Петырь рассказал мне, в чем состоит праздник, а песни, предназначенные для него специально, я добыл уже после... И вот теперь передам все, что знаю о братчине.
   Это, собственно, русский праздник, но переделан на зырянский манер.
   Братчина празднуется 1, 2 и 3 ноября. Несколько взрослых девиц делают складчину мукой, мясом, конопляным семенем, маслом, яйцами и картофелем, чтобы приготовить к празднику пива и три обеда. Все эти припасы передаются нарочно выбранному старосте. Мука главным образом употребляется на пиво, а часть ее продается, чтобы купить хмелю. Конопляное семя идет на щи, если во время праздника случится постный день, из яиц и масла делается яичница; картофель подается просто вареный или идет на приправу других блюд. На праздник приглашаются и молодые люди, не ушедшие в лесованье.
   Праздник открывается громкой песней девиц, обращенной к ста¬росте. Поют по-русски и следующее:
          Староста-гузыня!
          Пересохло наше горло,
          Давайте же пива!
          Не пиваючи так долго!
   Староста приносит ендову (братыню) пива; четыре старшие девицы наливают по стакану, выходят на средину комнаты, становятся крестообразно и, ходя одна другой навстречу, поют уже по-зырянски (приводим зырянский текст, для знакомства с языком);
          Нö, нöжö, чойас, чойас!
          Нö, нöжö юны, юны
          Нö, нöжö сиойны, сиойны!
          Они мииан иуны, иуны!
          Они мииан сиойны, сиойны!
          Воля, воля, вошö, вошö.
          Мужа дома нету, нету!
          Тагией, тагией кокнедысей!
          Нианией, нианией меводысей!
          Солöй, солöй олöдысей!
          Рудзег сурöй (от сур)
          Ид сук сурöй!
          Ид сурöй, да жалöкид сурöй!
          Шабды сурöй!
          Быгия сурöй!
          Стöкан дорсö мемалöма
          Вом дорсö маалöма.
          Кодны шедö,-
          Быдсöн, быдсöн!
          Кодны шедö -
          Косöдзи, косöдзи!

   В переводе на русский язык это будет:
          Ну-те же, сестры, сестры! (2 раза)
          Ну-те же, пить, пить.
          Ну-те же, есть, есть!
          Теперь наше время пить, пить.
          Теперь наше время есть, есть!
          Воля, воля потеряется, потеряется.
          Мужа дома нету, нету!
          Хмель, хмель облегчающий!
          Хлеб, хлеб приголубливающий!
          Соль, соль одомовляющая!
          Пиво ржаное!
          Пиво ячное, густое!
          Пиво ячное, да пиво легкое!
          Пиво пшеничное!
          Пиво пенистое!
          Край стакана облепило,
          Губы умедовило,
          Кому попадет -
          Все, все!
          Кому попадет -
          До суха, до суха!
   Девицы выпивают свои стаканы. Их сменяют другие и опять поют то же, и т.д., пока все участницы братчины не выпьют по стакану. (К.Попов.)
   После того две девицы, также поочередно, подносят по стакану пива молодым людям, припевая по-русски:
          Пива, да пьяного,
          Меду, да сладкого,
          Наливай ковши полные!
          Подноси да до румян!
          В новосветлой светлице,
          В белой горнице –
          Наши умники - молодцы!
          Прими наш (имя молодого человека)!
          Молодые люди пьют. А девицы пляшут и поют:
          Пей, пей на здоровье!
          По нашему челобитью.
          По Кирилловскому,
          По праву Ненилову!
          Да опрокиньте,
          Да опростайте!
          Да на головы поднимите,
          Веселитеся!
   Выпив пиво, парни кладут в пустые стаканы деньги. Затем - пляски и игры.
   В заключение первого дня все девицы, взявшись за руки, поют по-зырянски:
          Кузиман-Демиан, во воис, во воис.
          Талун, талун - мийан рочи зыбь оз судзи;
          Аски, вед, миион и рочи зыбь судзйас,
          Аскомыси мийан и истöг тув судзйас!
   То есть:
          Кузьма-Демьян, год пришел, год пришел!
          Сегодня у нас русский шест не достает,
          А завтра ведь у нас и русский шест достанет;
          А послезавтра и серная спичка достанет.
   В заключение второго дня братчины поется:
          Вчера у нас русский шест не доставал,
          Сегодня у нас и русский шест достает;
          Завтра и серная спичка не скроется.
   В третий день поется:
          Третьего дня у нас русский шест не доставал,
          Вчера русский шест достал,
          А сегодня и серная спичка не скрылася.
   В одной из глав своих набросков я коснусь зырянской поэзии. Теперь же только два слова по поводу приведенных песен... Многим они кажутся, с первого взгляда, непонятными и как бы бессмысленными. Разумеется, это ошибка, потому что ни у одного народа нет бессмысленных песен. Надо только вникнуть...
   В первый день пива так много, что, выражаясь образно, поэтически, до дна бочки и шестом не достать («сегодня у нас русский шест не достает»); во второй день пива уже меньше, так что «русский шест достает». На третий день пива так уж мало, что и «серная спичка не скрылася»... Надо заметить, что, несмотря на гиперболу, выражено действительно образно и поэтически. И поэзия - своеобразная, самобытная...

0

18

Через день после крестин - назначена была отправка на лесованье.
   Уже в 4 часа утра вся деревня была на ногах... На улице слышался шум...
   Медленно надел молодой Чирк длинный зипун с меховыми рукавами и пузаном (плащом) из оленьей шкуры, холщовые и суконные штаны, теплые онучи и кожаные сапоги (кэмы) на ноги. Потом встал, помолился, поклонился отцу в ноги и, взявши сумку, молча вышел из керки. Я, совсем уже готовый, последовал за ним. Нас провожали все домашние. Все же необходимое снесено было ранее в лодку.
   На берегу бродили охотники в осенних одеждах, с ружьями через плечо, и каждый, видимо, с нетерпением ждал отплытия. Я сказал сейчас, что все охотники, подобно Чирку, были в осенних одеждах. Но с собою захвачены были и зимние. Зимняя же одежда охотника следующая: 1) теплая шерстяная рубаха, 2) совик, верхняя одежда из оленьих шкур шерстью вверх, к ней пришивается шапка и рукавицы оленьи, 3) малица, такая же одежда, но шерстью вниз, 4) пимы и 5) тобоки - род калош, шерстью вверх.
   На берегу же вертелись собаки, высказывавшие еще большее нетерпение, чем их хозяева. Упомянувши об этом умном животном, друге и товарище зырянина, я уж кстати здесь приведу необходимые детали.
   Начну с наружности.
   Остроконечная морда, тонкие ноги, стоячие уши, иногда длинная шерсть, гладкая, лоснящаяся, и пушистый хвост - вот отличительные черты зырянской собаки. Она по большей части черного цвета. Встречаются собаки и пегие, но такие - редкость.
   Что за умное, что за выносливое животное!.. «Только не разговаривает по-человечески» - можно выразиться языком одного зырянина. Но слова понимает отлично... Скажет зырянин: «Иди, что ты мешаешь тут!» И собака покорно уходит из керки. Каждый взгляд, жест хозяина ей ясен... А какая выносливая!.. Собак зыряне вообще не имеют привычки кормить, по крайней мере, особенно заботиться.
   - Что за пес, если и добыть на еду не сможет. Добывай сам, зверь умный!
   Она и добывает, где может и что может... Ворует съестное, нападает на птичьи гнезда.
   Ум и чутье собаки спасали не раз заблудившегося охотника. Уж на что зырянин знаком с лесом, а все же спутаться может... Собака же чутьем выберется и хозяина выведет...
   Дрессировки зырянская собака не знает.
   Вся выучка состоит в натаске; это значит то, что молодая собака берется в лес вместе со старой и здесь, безо всякой мучительной дрессировки, прекрасно изучает свое дело...
   Чирк всегда говорил:
   - Чего учить? Пример лучше всего... пред ним всякая наука ничто!.. Возьми старую собаку да молодую... Собака, брат, собаку скорей человека приучит: свой язык и ученье свое!..
   Зырянин берет, обыкновенно, на охоту пару собак, чтобы одна другой придавала больше энергии в отыскивании зверя. «Если собаки хорошего натаска,- говорит один из охотников, живших в Устьсысоль-ском уезде,- если они верны в чутье и зорки, когда зверь идет ходом по деревьям, то при двух собаках охотиться удобнее и добычливее; но если которая-нибудь из собак облаивается, то есть лает не по зверю, а по месту, на котором он когда-то был, то такая мешает и хорошей собаке, часто отвлекая ее своим лаем с горячего следа добычи».
   Хорошая собака стоит рублей 12, 15, 20 и даже 25. Двадцать пять рублей - это высшая плата. Собака такой цены должна отличаться замечательной сметливостью, смелостью напасть даже на медведя и с таким задором, чтобы не обращать внимания на раны в бою.
   Выследив зверя, собака подымает громкий и протяжный лай, и охотник по тону лая уже узнает, с каким зверем ему предстоит дело: с белкою, куницею, соболем или же росомахою и медведем...
   Зырянин любит собаку...
   - Она, брат, иногда и от врага спасет,- заметил Кузь.
   - Когда нападет?
   - Всяко... Чудное дело... С тобой иной - что приятель... друг, кажись... А собака твоя не любит его... И как он с тобой, не отойдет от тебя... Точно в глазах и лице его читает недоброе...
   - И что же?
   - И зачастую бывает правильна.
   - Собака?
   - Она! Друг-то да врагом скажется... не единово и спасала собака... Было около полудня, когда наши лодки отчалили от берега при громкой, хотя и неприятной для слуха, песне. Это была смесь зырянских слов с русскими...
   День был невеселый... Небо покрывалось легкими облаками, и ветер сильно гнал струи, качал верхушки берез...
   Тоскливо становилось на сердце...
   А песня звучала:
          Бадье, бадье, мый гаштема...

0

19

XVII
В пути.- Наружность зырян вообще: рост, цвет волос; глаза; телосложение.- Одежда.

   Мы плыли водными изгибами... И чем далее плыли, тем все лучше становилось кругом... Пустыня, ширь дебряная - глазом не окинешь. И река, и лес, и далекие горы, и потерявшийся в воздухе дым от «лесной баньки» - все это вместе, с серой погодой, с чичером, наводит на свежего, не «тутошнего» человека ужасную тоску. Особенно невыносима эта тишь глубокая, могильное безмолвие. Едешь, напряженно прислушиваешься, не раздастся ли песня,- нет!.. Ни звука. Ни звука, ни плеска - ничего! Ни лодки навстречу. Только гнилые деревья, вырванные бурей, попадаются: плывут, подняв кверху свои обнаженные, черные ветви... Совсем бы мертвое, заколдованное царство, если бы порой не проносились над головою, со свистом рассекая воздух, стада куликов да изредка не трещали дрозды...
   Зыряне сидели молчаливые, серьезные, работая исправно веслами... Даже песни, свои монотонные скучные песни, затягивали редко. До приезда на лесованье не любят они нарушать «тишь»... И плыли молча, перекидываясь короткими фразами...
   Кажется, я еще не говорил вообще о наружности зырян... Всматриваясь в их лица здесь, в пути, когда они молчали и сосредоточенно работали веслами или сидели, ничего не делая, нахмурясь, глядя исподлобья, признаюсь, я невольно согласился с автором «Устьвыми», который говорит, что физиономия зырянина с первого взгляда производит невыгодное впечатление... Да, это правда... Темный цвет волос и некоторая узкость глаз еще более придают лицу выражение мрачности и хитрости...
   Я говорю - темный цвет волос... Да, большинство. Но встречаются русые, хотя и как редкость. Ведь есть же евреи русые, хотя принадлежность еврейского типа - черный цвет волос. Впрочем, замечено, что зыряне, живущие в более глухих местах, сохранили ярче черты монгольского типа: рост средний и даже малый, корпусность, цвет волос темный, глаза узкие. Зыряне же, обитающие по большим дорогам и бойким местам, ближе к городам, или в них, имеют волосы русые, ростом выше, лицо белое и самый нрав более живой... Последнее обстоятельство объясняется многими, и между прочим г. Куратовым, тем, что в одном случае тип чистый, а в другом - потерпевший изменения от смешения с русскими. Насколько это верно, решить не берусь. Но верно только, что преобладает цвет волос темный, рост средний (за исключением Удоры), но встречаются и русые, где реже, а где чаще. Относительно роста, впрочем, можно заметить еще следующее. По закону, minimum роста зырянского рекрута определен на вершок ниже общей нормы; следовательно, есть право думать, что в сложности зыряне ниже русских. Как и везде, есть редкие примеры великорослости. Так, мне привелось видеть в Петербурге зырянина в 3 аршина; г. А. Попов говорит, что он знал старика-зырянина в 3 аршина с 1/2 вершк.; сын его был еще выше. В какой-то местности, в 1830 году, был сдан в рекруты замечательный великан (3 аршина и 2 вершка). Его братья были немногим его ниже. Что же касается противного, то никто не приводит ни одного примера. Карликов-зырян мне лично не приходилось видеть, и о них я ни от кого не слыхал.
   Относительно крепости телосложения зырян нет разногласия. Все, кто только писал о них, констатируют факт в положительном смысле... Одни только объясняют это влиянием воды и климата, другие - суровым образом жизни. Спросите зырян самих - они вам объяснят по-своему.
   - Все от бани,- скажут вам.
   - Ну, да,- усомнитесь вы.
   - От бани,- повторит зырянин тоном, который не допускает возражения.
   - Причем же баня?- спросите. И вам ответят:
   - Баня - все... без бани невозможно... без бани давно умереть надо бы... а она все болести лечит. Ты знаешь Якуша хромого?- сказал мне один из зырян, с которым мы разговорились о здоровьи.
   - Знаю... то есть видел...
   - Видел? Ну, вот... Знаешь, сколько ему лет?
   - Не знаю... А стар только.
   - Ему 95 лет!..
   Он помолчал и спросил опять:
   - А Кутыря?
   - Не знаю?
   - Слыхал про него?
   -И не слыхал...
   - О! Вот человек... еще тебя видом моложе...
   - А стар?
   - Кутырь?
   - Ему 101 год. Его все знают... Он опять помолчал и сказал:
   - А знаешь, отчего?
   -Что?
   - Долго живут? Кутырь и Якуш?
   - От бани, наверное?
   - Да!
   И это краткое «да» было многознаменательно.
   Не могу сказать, сколько правды в уверенности зырян, но надо сказать, что старики-зыряне очень крепки, бодры, что в зырянских селениях больных немного и что вообще зыряне долговечны. Вероятно, одною из причин является избыток мясной и рыбной пищи...
   Теперь скажу несколько слов об одежде, пользуясь точным описанием одного знатока зырянского быта.
   Зимняя одежда зырянина вполне приспособлена и по материалу, и по покрою к климату. Это - малица и совик. Собственно, это только две разновидности, и притом очень незначительные, одной и той же одежды, из одного и того же материала - оленьих шкур. Совик шьется шерстью кверху, с пришитыми к ней шапкой и рукавицами; последние делаются из оконечностей оленя, на которых кожа с более короткой лоснящейся шерстью. Малица же шьется шерстью вниз и по большей части покрыта нанкой, а подол обшивается пыжиком; ни шапки, ни рукавиц к ней не пришивается, и малица считается костюмом более легким и более щегольским. Покрой малицы и совика - дьяконский стихарь без пол. О пимах я уже говорил ранее.
   Летняя одежда - дуккэз - шьется из домотканого белого сукна; это тот же кафтан с перехватом в талии (с выемкой на боках) и с карманами... Сукно заменяется часто сукманиной (шерстяная нитка пополам с ниткой из кудели). В дороге сверх дуккэза надевается лузан.
   Лузан - полоса того же домотканого сукна, длиною аршина в два; сукно это подшивается по краям крепким холстом, выходит, значит, мешок, кругом зашитый, но в руках ловкого зырянина из одного мешка является два: отступя с одного конца на четверть, в средине остального сукна вырезывается круглая дыра, соразмерно величине головы, и таким образом выходят действительно два мешка, куда и складывается провизия и другие дорожные или охотничьи принадлежности; затем лузан надевается на плечи коротким концом наперед и опоясывается ремнем на вершок ширины. Как дополнение к летнему костюму, надо назвать накомарник; это - женский капор из холста, только он более опускается на грудь, плечи и спину; отверстие для лица обшивается волосяной сеткой; назначение такого костюма - защита от комаров, пауков и мошек, которым нет числа в зырянских лесах и деревнях... Без накомарника нельзя, буквально нельзя выйти в лес: мошка заест. Животные приходят в бешенство от мошкары. Одна корова, бросаясь из стороны в сторону от мошкары, точно обезумела и бросилась в ручей с обрыва в 13 сажен. Впрочем, некоторые мажутся какой-то мазью, ужасно вонючей, но она помогает лишь на короткий срок, да и то не так хорошо, как накомарник. Еще лучше надеть его после мази.
   Летняя обувь - коты; это башмаки из сыромятной кожи, с круглыми, широкими носками, шерстью кверху; кожа, чтобы не вбирала сырости, промазывается смолой; коты обшиваются суконной опушкой, а к заднику пришивается кожаная петля пальца в три шириною; в опушку и петлю продевается веревочка, которою и стягивается опушка, плотно обхватывая ступню, а концами этой веревочки опутываются онучи.
   Женский костюм почти тот же, что и у русских - китайник: праздничная женская рубаха сшивная, то есть рукава, грудь и спинка ситцевые, а юбка холщовая. Женщины носят китайчатые шугаи, а зимой -шубейки, крытые зеленой нанкой, с беличьей опушкой; на голове -кокошник, покрытый платком, спускающимся на спину. Девушки повязывают голову платками, из-под которых выпускают косу с вплетенными в нее лентами самого яркого цвета; такого же цвета и платки. Яркие цвета любимы чрезвычайно зырянками, особенно красный и розовый. Надо сказать, что это не безвкусица даже, потому что, например, красная лента очень идет к темной косе.

0

20

XVIII

Новая остановка.- Осеннее утро.— Меня угощают.- Гостеприимство зырян.-Примеры зырянского гостеприимства: свои воспоминания и рассказы других.- Петыръ отделяется от партии.

   Осеннее утро только что начиналось. С семи часов вечера еще небо освободилось от облаков и ветер смолк, перестав тянуть свою тоскливую, нескончаемую песню. Утро началось такое, какого давно уже мы и не видели...
   Я быстро проснулся, с испугом осматриваясь кругом, еще не протерши хорошо, как говорится, глаз.
   - Что это?- спрашивал я.
   - Чего ты так-то?- усмехнулся Петырь.
   - Ишь, спужался,- заметил кто-то.
   - Видно, сон страшный?
   Я объяснил, что проснулся от толчка.
   - Аль это лодку тряснуло... наехала на что-то... Ишь, ведь, какой... Он указал на зырянина, сидевшего в корме и клевавшего носом.
   - Вишь... спя правит-то... ну, вот!
   - И сам-то, гляди, свалится... на уху рыбам...
   Петырь рассмеялся и добавил:
   - А ты чего: спужался?
   - Не то, что... а...
   - Чать, думал, тонем? Хе-хе!.. Небось... не дадим... эй ты, кормовой... не клюй головой... не води носом!- крикнул он.
   Кормовой быстро поднял голову, озираясь кругом.
   - Чаво ты орешь?
   - Чаво! А ты не спи!
   - Я и не сплю... я так только... задремать захотел...
   Это было сказано очень хорошо: «задремать захотел»!
   Мы подъезжали к высокому выступу берега, на котором близко же от воды (сажен 7-9 отступя) начинался лес. Стали пробуждаться в лодке (нас ехало 10 человек).
   - А что, и пора уж,- заявил один.
   - Чего пора?
   - На стоянку бы!..
   - Ишь, чего захотел... видно, брюхо заговорило?
   - А у тебя нешто оно не хочет есть?
   - Вестимо - пора... тепленького бы,- поддержали другие.
   - И кости размять бы!..
   - Кости размять - дело хорошее... Ишь, тоже и они вертятся... чуют! Говоривший указал на собак.
   - Стоянка, так и стоянка... эй, Петырь!.. Чего ж ты?
   - Ну?- отозвался тот.
   - Валяй же к берегу...
   - А это дело кормчего...
   - Анкита, чего же ты!- крикнули на кормчего. Он опять «хотел задремать».
   - Приставай!.. Братцы, да он спит.
   - Буди его хорошенько!
   И его сбрызнули холодной водой.
   - Ишь разобрало!..
   Он даже приподнялся чуточку...
   - Чаво балуешь?.. Скажи...
   - Говори тебе, коли тебя и пушкой не проймешь... Правь к берегу!
   - Захотелось!.. не ждет...- ворчал кормчий...- И не будет нешто места лучше?..
   - Ладно, ладно!..
   - Ты знай правь!
   Продолжая ворчать, он направил лодку к тому месту, где возвышался пригорок, обросший с краев курчавыми кустиками.
   Собаки первые выскочили из лодок и, обрадовавшись, начали с лаем бегать, хватая друг друга, визжа и катаясь по земле.
   - Ишь какие козлы строют,- сказал Кузь.
   - Зверье!.. Боле нас к бегу привыкли... а тут - сиди... Наморились тоже!
   Когда все вышли из лодки, провизию снесли на берег, закипела работа. Одни отправились в лес, другие занялись приготовкой обеда. Мы обыкновенно день ехали, питаясь «сухомяткой», а на другой причаливали для настоящего обеда. Теперешняя стоянка была уже не первая.
   Запылал костер (пожог), в котелке закипела каша, в которую не забыли положить масла.
   Кузь, свернув ноги калачиком, уселся около котелка и помешивал в нем деревянной ложкой, снимая пену... Некоторые молча сидели на земле и курили короткие трубки-носогрейки. Я поместился недалеко от «пожога» и, думая о далеком городе, подбрасывал в костер дрова...
   Скоро поспел обед, и все уселись вокруг котла... Меня старались угощать, точно боялись, что буду голоден, или того, что я подумаю: не жалко ли им... не потчуют!..
   - Ешь, ешь, мы не жадливы... гость ты... а гостю лучшее!.. И мне, действительно, старались дать все лучшее.
   «Гостю все лучшее» - это правило зырянского гостеприимства. Что зыряне гостеприимны, это подтверждают все лица, бывшие в «краю лесов». Я позволю себе привести слова А. Попова, чтобы дать читателю наглядное понятие как о гостеприимстве, так и об услужливости и честности «людей лесного царства»... Между прочим, автор дает и несколько черт вообще домашнего быта этого народа.
   «Мы пристали,- рассказывает он,- в дом первый от дороги. После расспросов о городских новостях и о том, куда нас Бог несет, нам предложили закуску из рыбного пирога, самого деликатесного угощения у зырян. От усталости или от того, что у нас были свои припасы, нам не хотелось есть, но отказать для зырянина была бы крайняя обида, а потому, чтобы доказать, что мы не сердимся на него, должны были согласиться на предлагаемое. Потом немедленно отвели нам место отдыха, и мы расположились на оленьей шкуре под овчинного шубою. Поутру я спросил самовар, но получил отказ с объяснением, что у соседа хотя и есть медный чайник, да он никому не дает, и едва ли он не на пожне сам.
   - Так что?- сказала старуха.- Чайник-то ведь у него в клети, так можно и сходить для гостей и добрых людей (бур мортъяс понда).
   Пройдя от места ночлега верст шесть, мы подходили к деревне Додзь. В этой деревне многие крестьяне прежде имели значительное, состояние и производили мелочную торговлю, но с переменой обстоятельств лишились достатка и стали наряду с другими. Мы просили указать на один из тех домов, которые славились прежде своей зажиточностью. Мы вошли в дом, но, выходив везде, никого не нашли и расположились в комнатке довольно чистой, меблированной вокруг стен деревянными скамейками и тремя стульями. Вскоре пришла хозяйка, одетая ситцевый изорванный сарафан, в матерчатом кокошнике на неубранной голове и чирках на босую ногу, запачканных свежими пятнами, кои ясно давали знать о ее занятии около домашнего скота. Она несколько смутилась от небывалых гостей; но я успокоил ее, объяснив свою родословную, по коей она чуть не признала меня за родственника, только очень дальнего. Она заметно была вежлива, высказывала много такого, что обнаруживало, что она не деревенского поля ягода, и беспрестанно мешлала русские слова с зырянскими... Мы здесь отдохнули, напившись чаю ячными хлебами, кои вместо булок почти насильно были навязаны нам крестьянкой, с доказательством, что гораздо здоровее ячные булки...
   Мы приехали уже в полночь, вошли в первую с конца деревни избу, велели достать огня и попросили у хозяина сухого белья. Переодевшись, немедленно легли на полати, куда постлали свежей сухой соломы. Сколь приятно после холоду быть в тепле, мы доказали с товарищем глубоким сном, продолжавшимся на другой день до полудня. Пробудившись, я удивился необыкновенной тишине в доме и полагал, что вce ушли на работы; но потом иначе все объяснилось. У крестьянина было многолюдное семейство из больших и малолетних; все они скромно сидели по лавкам и шепотом разговаривали между собою, унимая детей от крику и шуму. На столе собран был завтрак. Мы узнали, что всe это делается для нас, для нашего спокойствия. Пока мы одевались, они беспрестанно оговаривались, что у них все нечисто, черно, и что нам, верно, худо было спать. Казалось, что мы были у каких-то близких родственников, которые с таким добродушным участием ласкали нас и заботились о нашем удобстве. Хозяин дома, когда мы еще спали, велел наловить в реке рыбы, которую, приготовленную в пироге, усердно предлагал нам закусить, а жена его принесла корзину земляники».
   Еще пример, но уже из моих воспоминаний.
   Раз к зырянину во время обеда явился прохожий.
   Помолился на икону, поздоровался.
   - Пообогреться не можно ли?
   - Милости просим... будь, как дома... тепло божье... хотя и дрова греют, да дерево не человечьих рук выдумка, а тоже божье творенье.
   - Садись, закуси!- предложил хозяин.
   И он остался без щей сам, но накормил «гостя»... А он был совсем чужой. Я же все-таки знакомый, хотя и заезжий. И угощали меня зыряне «старательно».
   - Сыт будь!
   - Не говори, что «лесные кулики» голодом извели!
   - Толстым вернись домой, а не худобатым!..
   - Ешь, ешь! Хлеб да каша, да яйца - пища знатная...
Когда кончился обед, некоторые решились «отдохнуть», то есть соснуть. А Петырь объявил, что пойдет «пострелять».
   - Тоже выдумал!
   - А что тебе?
   - Нас задержишь! Пора на место...
   - Вестимо, пора; каждая минута дорога,- подтвердил Кузь.- Зима «крадется»... Тогда как пойдешь?.. На воде-то льзя? Не, а лед не держит. Вот и двигайся.
   - Ну, так что ж? Вы и поезжайте одни.
   - А ты?
   - Я не неволю ждать, я и догоню вас...- Пешком-то прямее... Смотрите, ранее еще буду... Условимся...
   Они условились, где встретиться, и Петырь, взяв ружье, отправился в лес.
   Спустя полчаса мы тронулись в путь.

0

21

XIX

Дальнейшее плавание.- На сушу.- Яг и Яг-Морт.- Зима.- На место.

   С каждым днем становилось все холоднее и холоднее... Мы двигались вперед без всяких приключений; ничем не разнообразилось наше плавание.
   Только с каждым днем все толще и толще становилась по утрам кора ледяная у берегов, а середка реки пока накрывалась только то¬ненькой «заволокой».
   - Ну, утренники,- замечал кто-нибудь.
   - Ничего, здоровые!- откликались на такое замечание другие.
   - Добрые, добрые!
   - Ядреные, прямо сказать!
   - Истинно - ядреные... чего лучше!
   - Не завечереть бы нам с такими утренниками,- вставил раз как-то Петырь, стукая веслом о кору ледяную. Он действительно опередил нас и сел с нами опять с новой остановки.
   - Пожалуй...
   - Долго ли тут...
   - Все может быть... грех да и только тогда!..
   - Грех не грех - а жди этого... совсем зима...
   - Гляди, не сегодня, так завтра лодкам отставка,- порешил Петырь. - Торопиться надо...
   - Гнать сильней.
   - Неча на отдых-то приваливать.
   - Какой тут отдых! До стоянки ли...
   - Чаще меняться, братцы, давайте!..
   - Вот это дело... свежая сила - и работа спорей! Ходчей дело-то...
   На том постановили.
   И поплыли мы торопясь, часто меняя гребцов и совсем уже не останавливаясь.
   - Вот и хорошо!
   - Так-то и дело будет ладно. Доберемся и на лодках...
   - Поспеем...
   Однако пришлось ошибиться... Пристукнул мороз, дохнул сильно и сковал воду. Ломать пробовали - поддается туго. Да и долго ехать так... Совсем не стоит.
   - Сплошали!
   - Проклажались сперва долго!
   - Чего же проклажались... Думали ведь.
   - Зима-то скралась больно уж скоро...
   - Вот теперь и плыви!
   - Уплывешь тут, как же!
   - Какое плытье, на сушу, стало быть.
   - На сушу... именно... Приходилось высадиться на сушу. Выбрались на берег и стали выгружать.
   - Теперь посидишь... - Как бог!..
   - Без снегу-то не поедешь...
   - Надо ждать пути да бога молить теперь о снежке!..
   Остановка пришлась как раз у густого бора (яга). Сосны, ровные и прямые, покрытые снегом, который падал изредка, высоко возносили свои вершины к небу. Внизу чисто и гладко; только и видны на совершенно горизонтальной плоскости толстые стволы сосен да мягкий ковер белого моха, покрытого порошью снега. Зрение разбегается во все стороны, и далеко видно в бору каждый предмет.
   Приходилось сидеть, ждать и скучать под открытым небом, на стуже.
   Говоря строго - не совсем под открытым небом.
   Мы устроили наскоро шалаш из еловых ветвей в две загородки, располагая так, чтобы передние, открытые стороны обращены были одна к другой; между загородками разводился огонь. При этом на землю толсто настилали хвойных ветвей. Ложась на ночь спать, мы покрывались тулупами. А ночью шалаш нагревался следующим образом: брали два сухих бревна и в каждом из них во всю длину вырубали по желобу. Одно бревном клали на снег, вверх желобом, и наполняли его горячими угольями; потом клали другое бревно - жёлобом вниз, так что уголья между желобами находились словно в трубе. В этом положении оба бревна удерживались сырыми тачками, вбитыми по конусам бревна глубоко в снег. Огонь от угольев сообщался обоим бревнам, но при недостатке воздуха не вспыхивал пламенем. Теплый дым вылетал из обоих концов трубы, кружился над ними; этот дым распространял такую теплоту в шалаше, что мы не чувствовали холода в течение всего сна.
   Мы сидели на месте и скучали.
   В один из вечеров, после закуски, уже перед сном, разговорились как-то о старине... Один из охотников упомянул имя Яг-Морта.
  - Кто это?- спросил я.
   - А Яг-Морт!..
   - Слышал... да кто он был?
   - Человек такой... лесной человек... злой человек!.. Он умер и жив.
   - Это как же?
   - Да где он погребен, так ночью виден огонь всегда.
   - На могиле?
   - На могиле.
   - Из самой ее и идет он?..
   - Так и пышет!
   - А ты видел?
   - Ни!
   - А ты?- обратился я к другому.
   - И я не видел.
   - Так, стало быть, и никто не видел?
   - Нет, видали!
   - Да кто же?
   - Мало ли кто, многие...
   - Из вас кто же, например?
   - Да из нас никто!..
   - Мой дед видел,- вмешался Кузь.
   - Это он сказывал?
   – Да...
   - Да так ли? Видел ли он?
   - Видел... своими глазами видел!.. И дед мой ни разу не солгал в жизни.
   - А чем же отличается этот Яг-Морт? Можете вы мне рассказать о нем что-нибудь?
   Каждый знал «кое-что», и по их словам трудно было составить что-либо полное и ясное... После эту легенду о Яг-Морте я слышал от одного интеллигентного зырянина и читал также у Ф.Арсеньева: Со слов их обоих и передаю теперь предание о «Лесном Человеке».
   В эпоху отдаленной древности, когда еще зыряне коснели в язычестве, не знали вовсе хлебопашества и не имели сношений ни с каким другим народом, явился в лесу Яг-Морт. Необыкновенный был это человек. Ростом он был с добрую сосну, по голосу и обличью - дикий зверь. Лицо обросло черною, как смоль, бородою; глаза кровавого цвета, дико сверкающие из-под густых бровей, одежда из невыделанной медвежьей шкуры. Название Яг-Морта вполне соответствовало образу его жизни. Никто не знал ни роду, ни племени Яг-Морта, никто не видел, откуда он явился. Яг-Морт ни с кем не имел сношений: он жил в глубине дремучего леса, в недоступных трущобах, и появлялся между людьми только для грабежа и убийств.
   Для своих нападений Яг-Морт выбирал обыкновенно ночное время, и тогда во мраке, освещаемом заревом пожара, каждый шаг его обозначался кровью и опустошением. Он уводил, резал скот, похищал женщин и детей. Ненависть Яг-Морта ко всему живущему простиралась до того, что он часто без всякой причины убивал встречного и поперечного.
   Зыряне были ожесточены против Яг-Морта, а сделать с ним ничего не могли. Идти открыто в бой с великаном-колдуном они не смели, а в засады он не попадался. И жил себе в лесу Яг-Морт, грабя, убивая людей, нагоняя на них всякие болезни и бедствия. Но настал конец и его царствованию... Расплатились зыряне с Лесным Человеком за его злодеяния.
   Вот как это случилось.
   Раз у одного старшины пропала без вести единственная дочь-красавица. Другой такой красавицы и не было в крае... Проходит день, два... проходит неделя, а нет как нет прекрасной Райды (так звали ее). Мать девушки выплакала глаза от слез; отец и жених выходили все ближайшие селения, все леса окрестные, но нигде не нашли Райды. Вот кликнули клич, созвали народ на совещание, объявили горестную утрату, и все без исключения, и старые и малые, сказали в один голос: это дело рук Яг-Морта. Тогда жених Райды обратился к молодым людям с просьбою: «помочь во что бы то ни стало отыскать жилище Яг-Морта, схватить его живого или мертвого, погубить, сжечь чародея, хотя бы и самим погибнуть при этом». Нашлись храбрецы, и толпа их, вооружившись стрелами, копьями, топориками, двинулась против Яг-Морта. Сто шло против одного. Но этот один был не простой человек, а силач необыкновенный, страшный разбойник и вдобавок колдун. Толпа отважных молодцев не без страха ожидала встречи с врагом. Он не являлся. Несколько суток прошло в бесплодных поисках. Наконец, и зыряне решились подняться на хитрость. Пошли они в лес и спрятались около жилища Морта.
   Вот сидят они, сидят - и видят, что Яг-Морт переходит вброд реку и направляется прямо на них. Зыряне поневоле должны были сделаться храбрыми, и лишь только Яг-Морт вступил на сухой берег - копья, стрелы, каменья градом посыпались на него из засады. Изумленный внезапным нападением, ошеломленный первыми ударами, Морт на минуту остановился, но не отступил ни шагу и, казалось, грозным взглядом измерял пространство, отделявшее его от врагов.
   А бесчисленные удары сыпались на его грудь.
   Как дикий зверь, заревел Морт, взмахнул тяжелой палицею и понесся в середину нападающих. Зыряне окружили его, и началась страшная битва...
   Яг-Морт долго отбивался от многочисленной толпы, много храбрых зырян пало мертвыми от его палицы, но и сам он, наконец, стал изнемогать; усталость и раны обессилили его, и он упал... С криком радости бросились на него зыряне, отсекли ему руки, ноги, а потом и голову.
   В жилище Яг-Морта найдено было много добычи и обезображенный труп красавицы Райды.
   Убитого Яг-Морта закопали в глубокую яму и вбили в могилу осиновый шест, в силу того мнения, что все колдуны встают из могил и бродят по свету и что только осиновый шест, вбитый в могилу, может помешать их вставанию из гроба.
   - Неужели вы верите этой сказке?- спрашивал я потом многих зырян.
   Одни отвечали:
   - Да что мудреного, родной... есть такая погань в мире... Но другие (большинство) говорили:
   - А кто его знает - поди и то, чай, сказка...
   Но зырянские женщины гораздо суевернее своих мужей. Они и до сих пор стращают своих детей, припевая над их колыбелью:
       «Яг-Морт аджид, кудзь бур коз,
       Яг-Морт сибд, кудзь, пац том;
       Ин борд у цио, Яг-Морт - воас.
       Куцян ббрдны - тоно сёяс».

   То есть:
       Яг-Морт высок, как хорошая ель.
       Яг-Морт черен как печной уголь;
       Не плачь, замолчи - Яг-Морт придет,
       Станешь плакать - съест.
   Думали мы, что долго придется сидеть на месте, но недаром говорится, что бог милостив. К неописанной нашей радости вдруг выпало столько снегу, что явилась возможность ехать далее. Зима буквально «скралась». Легли мы все - земля была бурая; встали, вышли из шалаша, сколоченного из досок, глядим - кругом белое снежное поле...
   Пути оставалось очень немного, и на третий день мы были уже на месте.

0

22

XX

Пывзан.- Поэтическая жилка в людях лесного царства.- Картины зырянской природы.- На новоселье.- Щамъя.

   - А вот мы тут и жить будем,- сказал мне Петырь.
   - Где тут? -А во!
   Он указал на избушку, к которой мы приближались.
   - Это что же, хата?
   - Да... дворец зырянский,- рассмеялся он...- Вишь какой!..
   - Пывзан, да?- припомнил я название.
   - Он, он, пывзан...
   Каждая партия обыкновенно выбирает свой пывзан, а пывзаном называется лесная изба, баня, где зимуют охотники.
   Если нет готовой бани - пывзана, то охотники сейчас же, по прибытии на «место», принимаются за его постройку... Нашей партии не нужно было строить. Баня уцелела с прошлой лесовки.
   Пывзан покрывается на один скат досками; на крышу его насыпается несколько рядов земли. В углу строится печь, точно такая же, как и в деревенских банях, называется каменкой. Потому-то и пывзаны называются лесными банями. По стенам пывзана настланы нары, на которых охотники спят. Низенькая, плотно затворяемая, дверь не выпускает тепла из пывзана, и оттого в нем бывает ужасно жарко. Для охотника, утомленного за день, прозябшего и нередко промокшего, пывзан - великолепнейшая вещь; в нем зырянин обсушится, согреется и вполне отдохнет от трудного дня, проведенного на морозе, под метелью...
   - Озябнешь, и-и-как,- говорят охотники,- до костей промерзнешь, пожалуй, гляди, и болесть на носу... а тут как в бане-то (пывзане) до костей сызнова спотеешь, прогреешься насквозь, ну, и слава тебе Богу и Святому Стефану - ничего, как рукой сняло, жив человек, идешь на охоту, будто и не зяб вовсе... Вот такова наша банька лесная...
   - Не совсем и она хороша,- сказал я.
   - Ну, чем она тебе не угодила?
   - Да дымна очень... Пока печь топится - дым глаза съест...
   - Только-то?
   - А что же, по-вашему, это?
   - Пустое дело!.. Глаз крепок, не дыму его съесть. С попривычки оно точно слезу вышибет... да неважность это... А у нас и того не бывает... привыкли! Мы ведь не городские... не балованные люди, мы лесные, дымные, к дыму привыкли, слились и сроднились с ним.
   Зыряне сильно любят такие бани. Где бы и какая бы работа не производилась, но если она тянется долго, требует ночевок, зыряне непременно состроят пывзан. Потому пывзаны встречаются на пожнях, на пустошах, на подсеках, на вырубках, где делаются заготовки бревен, на сплаве, на берегах больших рек, где зыряне ловят рыбу, и главным образом в лесах, во время охотничьих промыслов. И замечательно, что зыряне для постройки своей ночлежной баньки стараются выбирать места живописные: если в лесу, то на берегу крутого ручья, на высоком холме или близ озера, под густою раскидистою сосною; если на пожне - то непременно на пригорке. Суровая душа зырянина, вечного работника из-за куска хлеба, далеко не равнодушна к красотам природы. Г.Ф.Арсеньеву не один раз случалось видеть, как в часы отдыха зырянин предавался глубокой мечтательности, следя за убегающими облачками, закатом солнца, журчанием воды, быстро бегущей по камешкам...
   И надо сказать, зырянский край не беден красивыми природными картинами... Их много в обоих уездах - и в Усть-Сысольском, и в Яренском.
   Правый берег ее (реки),- рассказывает один путешественник,- постепенно возвышался и, наконец, достиг высоты значительной, а именно не менее, если не более полуверсты в отвесе, но, против обыкновения, не был покрыт лесом, а спускался роскошным лугом. Мы шли по левому берегу, и на вершине противоположного едва могли рассмотреть несколько избушек, а между тем это были довольно порядочные дома. Левый берег расстилался богатыми пашнями, вечер был чудно хорош, и мы вышли из лодки с намерением прогуляться с версту или полторы, но прошли 4, не заметив того; никогда еще не случалось мне видеть такого богатого и огромного цветника: целая поляна на пространстве 4-5 верст была густо усеяна кашками, дикою гвоздикой, колокольчиками, душистою повителью и множеством других цветов возможных видов и колеров; косвенные лучи солнца придавали им необыкновенную яркость и живость. Эту поляну можно было, без всякого увеличения, назвать морем цветов, по которому мы брели по колено...
   Место, на котором мы остановились, могло бы быть с честью помещено в описании любого чувствительного путешествия за границей, в особенности в Швейцарии или Америке.
Или вот еще картины зырянской природы - описание ущелья на р. Щугоре, называемого Железными воротами*. «Щугор замечателен по своим живописным видам. Он берет начало из Уральских гор и впадает в Печору, сделавши около 350 верст извилистого пути. Местами эта река довольно широка, глубока, почти везде камениста; берега ее круты и обрывисты.
   Прозрачность воды изумительна: маленький камешек, серебряный пятачок, нитка мишуры видны на глубине 2-х и более сажен... Вода Печоры довольно чиста, но когда в нее вливает свои струи Щугор, они резко отличаются от Печорской воды, не утрачивая своей прозрачности на несколько верст вниз по течению Печоры, около правого ее берега. Одно из примечательнейших мест на Щугоре, это - Железные ворота, по-зырянски «Ульдор-Кырта».
   Широкая река вдруг стесняется с обеих сторон каменистыми стенами, образующими настоящие ворота. Эти каменные стены длиною в несколько сот шагов, а высотою до 50 футов состоят из известняка, лежащего отвесными пластами. Когда проедешь через ворота и оглянешься назад, то увидишь, как, начиная от самого узкого места, каждый новый пласт отходит в сторону далее предшествующего, отчего ворота принимают такой вид, как будто они устроены из натуральных кулис. Самые пласты гладки, обнажены и ослепительно белы; но в тех местах, где они прилегают один к другому, в узких промежутках между ними, сбегают вниз по расселинам зеленые полоски дерна и кудреватого кустарника, как гирлянды бального убора; а на вершинах лес, высоко возносящий свои зубчатые верхушки к небу. Сквозь эти каменные рамы видна по ту сторону ворот широкая, гладкая равнина реки с ее зелеными берегами, а в отдалении - хвойный дремучий бор, замыкающий ландшафт. Перед воротами расстилается такое же великолепное водное зеркало. Трудно себе представить то обаяние, под влиянием которого находится наблюдатель, окруженный величественною панорамою природы в виде безграничной скатерти вод, с играющими на них лучами яркого солнца, или в виде девственного вечнозеленого леса или в виде смело нагроможденных гор, подъятых страшною силою за облака; но ни одна из подобных картин не поражает зрителя так, как картина водного зеркала, обставленного снеговыми обрывами известковых скал, заключенных в зеленую раму безграничного леса...»
   Возвратимся теперь к пывзану, с описания которого начали эту главу.
   Визгливо заскрипели двери у пывзана, и вонючим затхлым воздухом пахнуло на меня, когда я подошел к двери близко. Петырь нагнулся и пролез в избушку.
   Я сделал то же самое.
   Разогнувшись снова и осматриваясь кругом, я увидел, что попал в маленькую клетушку без окон, лишь с отдушиной в стене. Копоть на стенах и потолке. Громадная печь в углу. Вдоль стен нары. На них сенная труха, груда тряпок, чья-то рваная шапка...
   - Што скажешь? спросил с улыбкой Петырь.
   - Да что...
   - Хорошо ли домик? А?
   -Хлев!
   - А пожить в хлеве придется... пошто шел! Теперь терпи...
   - Делать нечего... потерплю...
   - Да и надо... деваться некуда... все единственно!..
   Охотники один за другим начали входить в баньку. Зажгли ночник, наложили на нары сена, моху и стали «одежу» развешивать и раскладывать.
   - А это куды?- обратился кто-то к Кузю.
   - Тащи в щамью!
   -Ладно!..
   - Щамья? А что это такое?- спросил я.
   - А это кладовая наша... посмотреть, может, хочешь?
   - Пожалуй...
   - Иди, иди - недалече...
   - Как, идти еще?
   - Да близко... тут же, шагов 20 каких...
   Оказалось, что щамья - амбар; построена в виде голубятни, утвержденной на столбе, подтесанном книзу конусом...
   - Как же она отворяется?
   - А вот... видишь? Отворяется, оказалось, снизу, посредством выдвижной доски.
   - Такие щамьи везде?
   - Везде...
   - При каждом пывзане?
   -Да...
   - Зачем же на столбе?
   - Для припасов... их храним...
   - Да на столбе зачем?
   - А зверь-то?
   - Что - зверь?
   - Он сейчас найдет...
   - Ну?
   - Да... росомаха к примеру.
   - А из щамьи не может?
   - Ни за что!.. Смотри...
   - Ну?
   - Столб как обтесан: сверху вниз?
   - Да.
   - То-то и есть!.. Уж тут и росомаха не влезет...
   Мы постояли еще с минуту и пошли обратно в пывзан подзакусить и согреться.

_____________________________
* «Щугор» Ф. Арсеньева.

0

23

XXI

На рябчика.- Пищак.- Петли.- Хитрость охотника-зырянина.- Чем
меньше изъяну, тем лучше.- Колпаки.- Бечевочники.- После охоты на
отдых.- Загадка.- Зырянская песня.- Тревожная ночь.

   Охота за рябчиками не трудна. Надо только отыскать свод, то есть рябчиково семейство, а уж затем лишь стреляй и не давай «мима» (мимо). Не боясь слабого звука винтовки, они смирно сидят на деревьях, и в то самое время, как один валится, сраженный выстрелом, другие беспечно стрекочут, вытягивая шейки. После нескольких выстрелов свод снимается с места и летит далее. Он садится уже несколько выше.
   Начинается новая стрельба. Вся трудность охоты заключается в том, что нужно иметь большой навык и удивительную зоркость, так как нелегко осмотреть рябчика на дереве. Собак на рябчика не берут, потому что «пес все сгадит». Рябчик боится собаки. Увидев ее, он прячется и не отзывается на дудку...
   Мы молча шли по тропке один за другим, как вдруг какая-то птица, с резким свистом и сильно хлопая крыльями, вылетела из-за деревьев. За ней другая, третья... более двадцати птиц. Все они, одна за другой, падали в чащу.
   - Рябчики?- спросил я шепотом.
   -Да.
   Мы тихо, осторожно раздвигая ветви, стали пробираться в чашу, всматриваясь в деревья и зорко разглядывая землю. Я ничего не видел.
   Вдруг что-то шелохнулось на ели, близ которой стоял Петырь. Я взглянул по этому направлению и увидел рябчика, который присел и, вытянувшись вдоль ветки, оставался неподвижен.
   В этот самый момент Петырь выстрелил. За ним другой, третий... Несколько выстрелов.
   Стая рябчиков перепорхнула далее.
   Шесть - семь штук осталось на месте. Подобрав убитых, мы последовали за улетевшими и скоро нашли их снова.
   Опять выстрелы. Стая опять перелетела далее. И тоже несколько штук убитых.
   Мы двинулись за улетевшими. Надо заметить, что рябчики летят, обыкновенно, по прямой линии.
   Повторилось то же самое...
   Мы преследовали до тех пор, пока рябчики не разлетелись в раз¬ные стороны поодиночке.
   - Все?- спросил я.
   - Э-э, почти все!
   - Да как же теперь?
   - А вот смотри,- отвечал Кузь. Он вынул пищак, род обыкновенной дудки, и издал свист, похожий на свист рябчика... Эти последние откликнулись в разных местах и начали подлетать на ложный свист.
   Началась опять стрельба.
   Еще убили несколько штук.
   Остальные улетели, и мы уже не стали преследовать их.
   Зыряне не только бьют рябчиков, но ловят их петлями, ловушками, которые и были расставлены нашею партией.
   Устройство петель очень простое: вершинки, срубленные с молодых елей, раскладываются парами в разных направлениях таким образом, что из них образуется ломаная линия. Отрубы каждой пары соединены вместе, а от одной вершинки к другой натуго протянута в две толстые рассученные пряди бечевка, на которой и висит семь, восемь волосяных петель. Верхние края их вложены в бечевку между прядями, а нижние касаются земли. Бродя, птица сунется в петлю, потянет ее, захлестнет около шеи и задавится.
   Давленную дичь, конечно, берут все менее охотно, и она ценится дешевле убитой...
   Я высказал это Петырю.
   - Известно так, потому убитая лучше.
   - Так вы зачем же так?
   - А выгоднее!..
   - Как выгоднее? Дешевле-то выгоднее?
   - Да ведь порох и дробь стоит чего?
   - Конечно!
   - И труда с петлями менее.
   - Допустим.
   - Нет, уж верно, что менее! - Пусть так...
   - Так чего еще: и менее труда и дешевле! А чем меньше изъяну, тем и лучше!
   - Да погоди: давленная дешевле?
   - Дешевле.
   - Ну, так вот же!
   - Да нешто мы давленную продаем?
   - Из петель-то?
   - Да
   - Какую же? Разумеется, давленную!
   - Что вы, никогда... мы и не думаем, и в заводе нет.
   - Да как же?
   - А также: убитую!
   - Да ведь из петли?
  - Из петли!
   - Не понимаю,- удивился я. Петырь засмеялся.
   - А на что же ум-то дан человеку? Хитрость зачем? Вот например - давленный это рябчик?
   - Да.
   - А разве кто может это узнать?
   - Конечно, может!
   - Почему же это?
   - Да вот почему: дробь-то...
   - Хе, хе!- перебил Петырь...- А ум-то опять забыл?
   - Ум?
   - Да, да... гляди!
   Он сделал гвоздем в голове рябчика ранку в размере дробинки и засмеялся. - Вот!
   - Будто убит?
   - Непременно.
   Ловят рябчиков еще колпаком: легко прикрепленный к дереву за веревочку, он тотчас падает, как только рябчик подбежит под него и дернет за подвешенную под ним рябину.
   Русские не любят за это зырян и зовут их бечевочниками.
   - Бечевочники и есть: и птицу-то не ружьем, а бечевкой промышляют!
   Уже под вечер собрались мы все в пывзан. Двери были плотно закрыты: от натопленной печи жара стояла нестерпимая. Кто сидел в нижнем белье, а один прямо, как мать его родила.
   Готовили ужин из рябчиков.
   - А у меня чай есть,- сказал я.
   - Ну?
   - Есть.
   - Вот ладно-то,- обрадовались все.
   - Праздник, стало... И не ждали... Согрели воды для чая и заварили.
   Все оживились и посыпались шутки, раздался смех.
   - А что, Ликсанд Василия,- промолвил Петырь,- рассказал бы ты нам что-нибудь...
   - Расскажи лучше ты,- возразил я,- я не умею!
   - А вот слушай,- крикнул мне кто-то с лавки.
   - Ну?
   - Хочешь, загадку загадаю?
   - Давай!
   - Отгадывай, что это такое: из воды родится, в огне растет и в воде же умирает? (Вайс чужö, биыл быдмö, ва э жэ и кулö?)
   - Соль,- подсказал мне Петырь.
   - Соль,- сказал я.
   - Э-э! Да ты угадчик!.. А вот эту...
   Но в пывзане вдруг раздалась песня... Двое из охотников затянули ее монотонным голосом. Я приведу ее по-зырянски с подстрочным переводом:
     Бадьэ, бадьэ! мый гажтема пукалан?
     (Ивушка, ивушка! Что невесело стоишь?)
     А ли тэныд, бадьэ, вой тэлыс тэлэ?
     (Или тебя, ивушка, северный ветер качает?)
     Вой тэлыс тэлэ, а ли изерыс зэрэ?
     (Северный ветер качает, градом сечет?)
     Бадь вужьив тыись кбджид ва визывтэ?
     (Ивушки корни озерной холодной водой подмывает?)
     Мунысны, локтысны майор готырьяс;
     (Ехали, поехали майорские жены)
     Кэралысь-кэ над кык пэлысь;
     (Сделали-то они два весла)
     Кык пэлысь - коймбдес пыжэ.
     (Два весла, третью лодочку)
     Босьтасны-кэ ная мича нылэс;
     (Взяли-то они красную девицу)
     Пукаисны-кэ ная самой пыжэс шырэ
     (Посадили-то они на средину лодки)
     Ныл-лэй, ныл-лэй гажтема укалан?
     (Девушка, девушка! Что невесело сидишь?)
     Али тэныд, ныл-лэй, аид, мамыд жаль?
     (Жаль ли тебе, девушка, отца с матерью?)
     Аид мамыд жаль? Али чоид вокыд жаль?
     (Отца-матери, или сестры-брата?)
   Двое певцов, может быть, затянули бы и другие песни, да прочие охотники воспротивились, дескать, пора спать.
   Легли, и весь пывзан скоро отдался в объятия сна. Но я не мог заснуть. Непривычному человеку трудно на первых порах в пывзане. Однородное со мною чувство переживал и Ф. Арсеньев в первую ночевку. Мне было тяжело и душно, голова горела, в висках стучало, и все мое тело болело и ныло. Клонило ко сну, но лишь только я засыпал, как что-то вдруг сдавливало грудь - и сердце замирало...
   Я вышел из пывзана на свежий воздух. Холодною волною пахнуло на меня и мне стало легче... Любуясь синим звездным небом, вдыхая свежий воздух, я простоял около часу...
   Стало холодно, я продрог и поспешил обратно в баньку. Не помню уж, как я заснул, надо полагать, близко к рассвету.

0

24

XXII

Урка

   С каждым годом зырянский край беднеет ценным зверем. Некогда в зырянских лесах, даже в окрестностях городов, водились соболя; бобров было без счета, так что, возвращаясь домой с охоты, зырянин при носил их десятками. То и дело встречались собольи шубы, собольи шапки, собольи полости, одеяла, и даже соболями отделывались крыльца.
   То - преданье старины глубокой.
   Теперь соболь попадается редко, да и то за Камнем, то есть за Уральским хребтом, в сибирской стороне.
   Не изменяет зырянам только белка, иначе урка. Как и прежде, ее теперь много, и трудно истребить ее, потому что она неимоверно плодлива. Самки приносят в год до 20 детенышей (по весне и по осени), причем весенние, в свою очередь, плодятся, и к осени того же года их приплод готов для стрельбы. Можно сказать, что от каждой пары белок (т.е. самца и самки) разводится ежегодно 40 штук. Плохой охотник получает по 200 и более штук на ружье.
   Кто не видал из нас урки, известной среди русских более под именем векши? Всем известен этот зверек. Какой он грациозный. Урка легка, быстра,- скачет ли она по деревьям, сидит ли на ветке и лакомится орешками всегда видны ее ловкость, грация: прелестный зверек!
   Она имеет довольно длинную, пушистую и мягкую шерсть, которая на брюшке короче, а на спине длиннее; ушки стоячие, довольно длинные, покрытые шерстью темного цвета в виде кисточек. На хвосте шерсть длинная, густая, пушистая. Ножки соразмерные со всем телом - мохнатые, и притом задние длиннее передних; ступни широкие. Когти довольно длинны и остры, мордочка красивая, тупая, с черными быстрыми глазенками, зубы передние остры, на губах - черные усы. Странно, почему этого зверька назвали белкой? У векши белы только брюшко и грудь, а голова, спинка, ноги - серенькие, темно-пепельного цвета. Уж скорее назвать бы белкой зайца-беляка, горностая или ласку, потому что они зимою бывают белы, как снег. Зыряне зовут векшу уркой, это гораздо основательнее: урка - от слова урчать, то есть зверек, который урчит. Так и есть: голос белки похож на урчание. Преследуемая охотником, загнанная на одиноко стоящее дерево, векша бегает по веткам и, взобравшись на самую вершину дерева, не видя возможности перескочить на другое, сердится, трет передними лапками мордочку и урчит. Любимая пища урки - кедровые орехи, а также грибы, преимущественно белые. Там же, где нет кедра, или в неурожайные годы урка питается сосновыми шишками, даже не брезгует еловыми и березовыми почками. Но питание сосновыми шишками довольно рискованно и часто кончается гибелью для бедного животного: смола заклеивает рот зверьку, и он издыхает.
   Не находя в достаточном количестве пищи, белка переходит из одного места в другое. При переселениях своих белка, как будто, руководствуется непреодолимым инстинктом: она идет огромными стадами и всегда по прямому направлению, причем ей приходится переходить горы, переплывать реки и озера. При плаваньи белка высоко поднимает свой хвост и употребляет его вместо паруса. Заметив плывущие сучья и деревья, она немедленно взбирается на них. Беда замоить ей хвост. Зверек не в состоянии тогда держаться на воде и тонет. Проходя через селения, белки пробираются по крышам домов, гумен и т.д. Белка - зверек очень запасливый.
   На зиму, с осени, она запасает значительное количество кедровых орехов и шишек. Только нередко случается, что бурундук открывает этот запас и перетаскивает в свою нору. Поймает белка - вору плохо, нет - худо ей.
   Живет урка парно, делая в дупле или в густых ветвях удобное гнездо - гойно.
   Достоинство урки зависит от корма и от времени года. Летом она имеет короткую рыжую шерсть и в это время не годится для стрельбы. С приближением осени она начинает линять: рыжий цвет меняется на темно-дымчатый, и шерсть становится длиннее и гуще. В октябре она вычищается совершенно, а в первых числах марта начинает снова рыжеть.
   Самая лучшая белка та, которая ловится в ноябре и декабре в тех местах, где много кедра и когда урожай на орехи. Тысяча зимних шкурок весит пуд с лишком. Февральских - фунтов 30, а в мартовских - с небольшим полпуда. Восемь и семь рублей за сотню - вот приблизительная цена на беличьи шкурки. Ежегодно истребляется минимум 1 000 000 белок.
   Зыряне вообще различают три сорта белки:
      1) Князек - цвета темно-бурого, белого, пестрого.
      2) Петровка - до августа красноватого, а после - бурого.
      3) Мездра - летом - темного, серо-темного, а когда очистится - белого.
   Некоторое время шли мы всей партией по пустынному бору, то пробираясь чащами, то опускаясь в овраги, то снова выходя на поляну, окруженную лесом. Пришло время, наконец, разъединиться. Каждый охотник со своей собакой пошел отдельно. Я пристал к Петырю. Черная собака, редкая в зырянском краю, бежала впереди нас. Злобный - так звали ее - славился необыкновенным уменьем выслеживать урку. Не один десяток собак выучил Злобный, и много белок, благодаря ему, попало под пулю Петыря. Впрочем и все собаки зырянские хорошо выслеживают белок. Выслеживают не только по следу на земле, но и в самой густоте деревьев.
   - Славный день сегодня, и не особенно холодно и свежо, бодро идешь,- заговорил я с Петырем.
   - День важный,- согласился он,- как есть на охоту за уркой, чудесно!
   - А в мороз хуже?
   - Как можно; в мороз она (белка) залезет в густоту иль в гнездо, дупло и носу оттуда не покажет.
   - Кузь говорит, что и в метель, в ветер тоже худо?
   - Лучше и не ходи! Ветер ветви качает, и нельзя никаким манером приладиться в белку.
   Злобный начал все чаще и чаше обнюхивать землю, и видимое беспокойство овладевало им.
   - Видно, чует... шла тут она,- промолвил Петырь.
   И действительно, через несколько минут стали попадаться на земле следы векши. Узнать их очень нетрудно не только опытному охотнику, но даже и новичку. След белки, сравнительно с величиной ее, довольно велик, потому что она ширит (как выражаются охотники) и без того широкие и мохнатые лапки. На рыхлом снегу ясно отпечатывались следы пальцев и когтей. Где же снег был поглубже, следы становились еще более заметными. Видно, урка проваливалась лапками, задевала хвостом и наделала множество знаков.
   Злобный далеко оставил нас позади, и минут около десяти, пятнадцати мы совсем не видали его. Вдруг раздался его громкий, пронзительный лай. Он выследил, значит, белку и давал знать об этом охотнику. Белка не боится собачьего лая, а напротив - даже любит его, и точно наслаждаясь им, сидит на дереве и смотрит пристально на собаку. Мы видели издали, как урка, вперив свои глазки на Злобного, делала презабавные гримасы и, принимая разные положения, продолжала грызть орешки. Но едва мы сделали несколько шагов вперед, как белка, увидав¬ши нас, быстро скрылась на дерево. Это дерево было ель, да еще к тому же на ветвях лежал навал снега, белка стала совсем не видна.
   - Ну, времени тратить нечего, надо ее скорее спустить... Принимайтесь.
   Я взял топор, подошел к дереву и начал стучать по нем изо всей силы. Злобный продолжал заливаться, а Петырь уже держал винтовку наготове. Зверек пошевелился и в то же самое мгновение раздался выстрел... Как сноп упала к моим ногам белка, выронив и кедровую шишку из своих мохнатых лапок.
   - Ну, и на том спасибо, что не помучила,- сказал Петырь, подбирая белку.
   - А бывает?
   - Не редко... Вот, может, увидите.
   - И долго?
   - Когда как... Иногда она верст 6, 7 тебя гонит... легкая: ей только ветку, она ухватится, и глядишь опять на дереве; и так-то вот гоняешься за ней...
   - То, значит, Петырь, ходок-белка, а эта - седун,- сказал я, желая показать, что и я кое-что понимаю в деле.
   - Да, ходок... только вы думаете что: разные белки, думаете, это?
  - А то, как же?
   - Нету,- одна же урка; а все в погоде дело. В морозный денек она легка, жива и гоняется, бегает: вот тебе и ходок, а сырая, теплая погода - она мокреет, хвост-то ее так не поддерживает, она и сидит... А вот эта, к примеру, что сейчас убил, разве она не помучила бы? Только прозевай!
   Злобный был далеко и опять лаял, стоя у дерева, поднявши кверху свою морду. Ловкий Петырь и вторую белку подстрелил в тот самый миг, как она хотела скакнуть.
Начало охоты было удачно. Удачна была и вся охота, и только две белки помучили нас немного. Одна из них спряталась в дупло, и только топор да дым выжили ее. А другая так откинула штуку еще лучше. Она прибегла к такой хитрости. Завидя Петыря (я не надолго отлучился от него, чтобы одному найти урку), она спряталась за ствол дерева с противоположной стороны, так что сколько Петырь ни ходил кругом дерева, она все продолжала вертеться и пряталась за стволом. Но Петырь перехитрил урку. Он снял с себя тулуп, повесил на воткнутую палку, надел сверху шапку и притаился на минуту. Потом вдруг пугнул белку: та бросилась, ошиблась, приняв чучело за Петыря, и попала под его пулю.
   Уже темнело, когда мы подходили к пывзану. Настреленных белок Петырь навешивал на пояс, так что они составляли очень красивую кисть около талии.
   В пывзане светился огонек, и легкий дым шел в отверстие... Мы застали уже всех сидящими полукругом около печки и снимающими шкурки с белок. Собаки умильно посматривали, дожидаясь подачки за свои дневные труды.
   Кузь, Якуш да я вышли из пывзана и присели на крылечко, чтобы освежиться немножко.
   Вдруг услыхали невдалеке какие то звуки, похожие на вабение зайца.
   - Никак, русак?
   - Косой, косой!
   - А не то не птица ли?
   - Э, нет, это он, косяга.
   - Наверно знаешь?
   - Уж как есть, сам видел.
   - Когда?
   - Да лонись... был на тяге. Бреду это домой и слышу все кто-то коло меня: ва-ва, ва-ва!.. Что такое? - думаю... Дай-ка гляну, попытаю... А уж было темненько, заря потухала, и звездочки на небе так редко, редко светились. Вдруг, в кусте зашелестело, и оттуда выпрыгнул заяц... сел, колотит себе в мордочку да кричит: ва-ва, ва-ва!.. Ах, думаю, так вот кто - косяга!
   Помолчавши, Якуш прибавил:
   - И памятен же мне этот день.
   - А что?
   - Да так... обида-то уж очень большая.
   Я полюбопытствовал.
   - Расскажи,- говорю.
   - Не стоит...
   - Ишь, не хочет,- заметил Кузь,- зазорно.
   - Чаво не хочет!- как бы обиделся Якуш.- И начал бы сам, коли б было так... Зазорно!.. Со всяким случиться может. Не бойсь, тебя получше стреляю, а грех, так, вестимо, грех.
   - Кто говорит? Я и не взаправду,- произнес Кузь.
   - Так неча и брехать.
   Он еще несколько помолчал, прежде чем удовлетворил мое любопытство.
   Дело было так. Вышел зачем-то Якуш из избы, была ночь. Слышит он - волк воет. Он за ружье и прямо на голос. Добежал к реке, к спуску, и стал под навес сарая. Ночь-то была звездная, тихая. Стоит это Якуш и слышит, что волк гоняет что-то по реке: внизу угонку сделал, назад погнал, потом опять вниз, а тут опять вверх. Гоняет он и взвизгивает. Якуш стоит и слушает.
   Вдруг видит: по дороге, прямо к нему, катится что-то небольшое. «А, собака?»- подумал Якуш и взвел курок. Только это зверье, что за собаку Якуш принял, как метель, поднялась по взводу, пробежало мимо него и присело неподалеку. На Якуша точно слепота напала: не разглядел, что у зверя мордочка-то тоненькая, ушки востренькие, как совсем быть следует лисице. «Собака», думает; взял да и мызгнул. Зверье-то услыхало и шмыг под гору, а волк навстречу. Видит - дело неминучее; как кинется через бугор снега, а хвост и развился, какой толстый, пушистый. Тут только Якуш понял, что собака-то была вовсе не собака, а настоящая лисица. Злость взяла его на себя, и почал он себя ругать. А пока он себя ругал, и волк успел скрыться. Так все и пропало.
   - А знаете что?- сказал Кузь.
   - Что?
   - Я тоже на след попал.
   - Лисы?
   - Ее.
   - Что ж, мясцом надо попотчевать Патрикеевну.
   - Упускать не надо; вон Петырь за соболем попробует.
   - А что,- обратился я к ним,- говорят, лисиц выкармливают?
   - Это ты про то, как маленьких берут из нор и дома растят?
   - Правда это?
   - Верно.
   - Когда же?
   - А евтим делом занимаются весной; когда настанет крепкий наст, выслеживают лисьи норы в лесных трущобах, раскапывают и достают лисят.
   - А чем же кормят?
   - Да чем кормить: сперва молоком, а потом всякой падалью.
   - И выгодное дело?
   - Не скажи!
   - Почему?
   - Да лиса-то не та: выкормленная дома вполовину хуже свободной.
   - Вот как!
   - Уж так есть. И мех жиже, и в носке хуже, совсем полубрак.
   Петырь вскоре ушел в лес налаживать уже приготовленную им наполовину колодицу. Эта ловушка, в которую попадают и соболь, и куница, и рысь, устраивается следующим образом. Между двумя деревьями, снизу подчищенными, в расстоянии одно от другого сажени на две, вколачивают близ одного из них кол длиною сажени в 1 1/2, потом верхний конец кола расщепляют и, сделав такой же расщеп на другом дереве, утверждают в оба расщепа поперечную жердь. Над этой жердью кладут другую, у которой один конец стесан наискось, а другой заострен так, чтобы пришелся в расщеп, сделанный на дереве, и мог свободно подниматься и опускаться; к концу этой жерди привязывают на бечевке сторожок, а на нижней части приделывают язычок с зарубкою, к которому на силке прикрепляют притраву (К. Попов, «Зыряне»). Для притравы употребляется обыкновенно мясо рябчика, до которого так охочи соболи. При настораживании колодицы сторожок вставляется в зарубок язычком так, чтобы гнет верхней плахи (или жерди) был в равновесии с притравой. Соболь (или другой зверь), пробираясь к притраве между обеих жердей и доставая ее, нарушает равновесие верхней жерди; сторожок выскакивает, жердь мгновенно падает и пришибает соболя.
   Когда уже все легли спать, вернулся домой Петырь.
   - Все излажено?- спросил я, пробуждаясь.
   - Все, пошли бог только зверя.
   А Кузь на другой день набросал для лисы мяса.
   - Сперва-то хорошего бросил,- говорил он,- ну, а как поест, уви¬дит, что подвоха нет, я и с сулимой набросаю.
   - Поест и умрет?
   - Подохнет: сулима все внутренности разъест.

0

25

XXIII

О Мише Топтыгине

   Я уже говорил о том, как ловят зыряне дичь: петлями. Большим похитителем добычи у них при ловле этого рода является медведь, великий охотник до дичи вообще и до рябчиков в особенности. Случается, что Мишка Топтыгин начисто обирает всю попавшуюся добычу.
Охотники озлобляются и ополчаются на медведя. Они ставят на тропе тяжелые медвежьи капканы, настораживают самострелы или подстерегают «черную немочь», как зовут они медведя, на лабазах, построенных на толстом дереве, близ медвежьей тропы, и бьют медведя жеребьями из широкодульных ружей. На таких же лабазах подстерегают медведей осенью, когда они, задрав в лесу корову или лошадь, ходят к ней на поед. Если охотник натолкнется на медвежью берлогу, то он оповещает товарищей; собирается несколько человек с широкими ружьями, с рогатинами, и все тихо приближаются к берлоге. Сперва заваливают берлогу наглухо кряжами, чтобы медведь не был в состоянии оттуда вылезть, а затем стреляют в него наудачу, сверху, сквозь снег, до тех пор, пока не будет слышно в берлоге стона; тогда раскапывают берлогу и вытаскивают оттуда убитого медведя. Часто случается, что слабо раненный Топтыгин притаивается в углу берлоги, пока ее раскапывают, а затем стремительно вырывается из своего жилища и бросается с остервенением на охотников. Промышляют медведей еще и следующим образом: нарубают несколько вершин ели и пихт сажень длиною и с ними окружают берлогу Топтыгина. Найдя отверстие в берлоге, начинают туда втыкать вершину, комлем вперед; медведь яростно схватывает вершину и утаскивает в свое жилище. После этого втыкают другую вершину, медведь точно так же втаскивает и ее. Так продолжается история до тех пор, пока медведь, стесненный в берлоге, не перестанет леса. «Медведь»,- прошептал мой проводник, поспешно скрываясь за ближайшею елью и увлекая меня за собой. Треск ближе и ближе, и вот, несколько минут спустя, шагах в двадцати от нас, из чащи показался медведь. Он шел поспешно на задних лапах и нес двух медвежат. Вслед за ним показалась огромная медведица, и по глухому рычанию ее можно было судить, что она была в сильном беспокойстве за своих медвежат. Медведи уходили от пожара. Я видел потом, как медведица в короткий переход ее перед нами подбежала к медведю и ударом лапы побуждала его идти скорее. Это был медведь-пестун. Так называют крестьяне молодых медведей, ислолняющих, по приказанию матери-медведицы, обязанности няньки. Говорят, что медведица ежегодно выбирает из семьи своей одного медвежонка и не отпускает его от себя до тех пор, пока он не вынянчит ее детей. Не знаю, насколько справедливы эти рассказы, только медведь, проходивший на моих глазах с двумя медвежатами, был действительно из молодых, о чем можно было судить по малому его росту и по тому беспрекословному повиновению, которое он выказывал по отношению к медведице».

0

26

XXIV
Испорченный охотник.- Колдуны.- Ворон.- Чокидчис- Ведьмы.- Ведьма-крыса.- Темные духи.

   Один из охотников каждое утро по несколько минут страшно выл, точно волк. Когда завыл он в первый раз, то я засмеялся, принявши это за шутку, за подражание волку.
   - Не дело смеяться,- сурово остановили меня.
   - Почему?
   - Что тут смешного? Горе!
   - Да что вы!.. Ведь он шутит...
   - И, какие шутки... Он сам не рад...
   - Да что же с ним?
   - Что! Известно... Я ждал.
   - Порча! Колдун сделал...- объяснили мне, наконец.
   Я выразил сомнение.
   - Верно! Ты не очень-то... Со всеми быть может... Час неровен... Злой человек...
   - Кто же?
   - А тут один у нас...
   - Не Ворон ли?- вспомнил я имя одного колдуна, жившего в 40 верстах от деревни.
   - Да, он!
   - За что же?
   - А обиделся... ну, вот.
   - И нельзя избавиться?
   - Нельзя.
   - Никогда?
   - Самому нельзя.
   - А кто же может?
   - Один он только.
   - Ворон?
   - Он один. Пожалуй, еще другой, более сильный... тот побороть может... Силой силу!..
   - Колдун тоже?
   - Колдун!
   - Он обращался?- указал я рукою на вывшего.
   - Просил Ворона... слезно... ездил два раза к нему... Дары возил...
   - А тот?
   - Тот сказал, что пять лет не простит.
   - А через пять все пройдет?
   -Да...
   - Сколько же лет осталось?
   - Два года. Но разве нельзя к другому обратиться?
   - А где его взять? Ворон такой сильный, что с ним, брат, трудно тягаться...
   Нигде, кажется, нет столько колдунов, как в зырянском крае. Здесь вера большая в них... Они предсказывают будущее, помогают найти украденное, напускают и выгоняют порчу, делают заговоры, знают «привороты» и т.д.
   Ворон - один из сильнейших колдунов... Высокого роста, сухой, белый как лунь, с глубоко впавшими глазами, «прожигающими вас насквозь», он пользуется большим почетом... Раз, по рассказам зырян, был такой случай.
   Во время свадебного пира является какой-то колдун. И говорит: «От добра что?»
   Хозяин испугался и послал просить Ворона помочь беде.
   Явился Ворон.
   А колдун, что раньше пришел, и за стол уже сел.
   Просит хозяин и Ворона за стол.
   - Я здесь посижу,- отвечает Ворон, опускаясь на порог, а за столом уже пусть сидит мой набольший брат!
   Затем Ворон попросил ковш с суром. Ему подали. Он отпил и передал хозяину:
   - Попотчуй моего брата!
   Тот лишь только прикоснулся к ковшу, как все зубы в ковш и попадали. Взмолился незваный колдун:
   - Не я старшой, а ты! Помилуй!
   Ворон смилостивился, пошептал и опять дал выпить товарищу. Тот отпил глоток и зубы очутились на своем месте. Незваный колдун исчез с пира.
   Ворон - не злой колдун. Кто его почитает, того он щадит. А он многое может. Обращает поезда в волков, наводит темноту на глаза и проделывает разные штуки. Раз он какого-то чиновника проучил. Стал тот воду пить, да и не может зуб от чашки отнять. Тоже взмолился*.
   Угадчик Ворон замечательный. Скажет что - сбудется непременно: пожар, смерть, несчастие... Открыть вора ничто ему не стоит.
   - Отчего же Вороном его зовут?
   - Да нос похож - что у Ворона!.. И живет опять: на горе, избе, будто гнездо какое...
   - Кто же у него бывает? С кем он в дружбе?
   - Да никто... окромя Меркула... этот друг...
   - Тоже колдун?
   - Ни!.. Лекарь... Ну, тоже может разные штуки... Только напутать ничего не может... А отгадывает, штуки делает разные... С умершими душами беседует...
   Но о Меркуле ниже. Теперь о Вороне.
   - А разве нельзя и Ворона проучить?
   - Как?
   - Да всяко... С колдунами расправляются же... Вон сожгли одну где-то.
   - Э, то не взаправдашная, либо слабкая. А с Вороном что поделаешь!
   - Пробовали?
   - Пробовать не пробовали всурьез, опасно. А был такой случай. Один парень, смеясь, и говорит:
   - А я вот тебя зашибу, право!
   - Чем?- говорит Ворон.
   - А во этим,- погрозил топором парень.
   - Ну-ка,- говорит,- попробуй.
   - Давай!
   - Валяй сильнее!..
   Парень замахнулся, да так рука-то и остамела... Что дерево стала. Поднял - а опустить не может... Замолил... Ворон же и отпустил. Так где же тут его учить? Он тебя так проучит, что... все отдашь, лишь отпусти!..
   Я передаю лишь слышанное. Я сам не видал ни Ворона, ни его колдовских опытов. Но все уверяют, что сила его мощна, что все - правда...
   Мертвые, то есть умершие колдуны, называются чöкидчисами; эти злые особенно. Каждую ночь они бродят по свету и надоедают родным, чтобы те за них больше молились. А в великий четверг они грызут колокола.
   - Это зачем же?
   - Да чтобы лучше портить людей.
   - Но ведь это противно богу?
   - Нешто колдуны богу служат?
   - После смерти,- я говорю...
   - И после смерти тоже!..
   - Но ведь они, вы говорите, просят панихиды служить, молиться за них?
   - Да.
   - Следовательно, хотят умолить бога... и вдруг портят... Это же одно другому противоречит...
   Мне ничего не отвечали.
   - И вообще все-то вздор,- замечал я.
   - Что вздор?
   - Не могут мертвые ходить... сказки все.
   - А видят если?
   - Вранье!
   - Нет, верно... Христиане не могут, известно... а колдуны могут... на то они и такие... Спокоя нет им... дьяволу душу продали... За то и бродят.
   Я смеялся, а мне говорили:
   - Не смейся, все правда! И прибавляли:
   - А вобьют в спину кол, колдун и не ходит.
   - От кола?
   - Да, от осинового!
   - Почему же осиновый именно?
   - На осине Иуда удавился...
   - Вот оно что!... Кол, стало, держит?
   - Значит, так...
   В этой белиберде слышится уже влияние русских нелепых поверий.
   Кроме колдунов, еще есть ведьмы. Это - старухи, принимающие вид разных птиц и животных.
   Мертвые слоняются тоже по ночам и тоже грызут в великий четверг колокола...
   Одно время недалеко от Ворона жила ведьма, которая превращалась в крысу и, бегая из деревни в деревню, портила людей. Разумеется, это нелепая сказка, но все опять-таки этому верят... Если надо, и свидетели найдутся.
   Царство духов у зырян обширное.
   В царстве темных духов есть и духи русского происхождения, есть и свои, национальные... Начнем с Орта, которого нет ни у кого даже из близких соплеменников зырян - пермяков и вотяков. По словам г. Куратова (Волог. губ. вед. 1865 г.), это слово значит дух, и что в соединении его со словом «му» земля образовалось слово «морт» - человек. Зыряне думают, что Орт обитает в воздухе и у каждого человека есть свой Орт. Лишь только рождается человек, как сейчас же к нему и приставляется Орт. Он иногда принимает образ человека, воплощается и является родственникам и друзьям близкого к смерти. Является он чаще всего ночью и при себе имеет синий огонек. Кроме предсказания смерти, обязанность Орта состоит в том, чтобы он обошел все места, которые при жизни посетил умерший. Поэтому зырянин, побывавший далеко от родины и возвращаясь домой, хвастается землякам: «Орт туй-то тали жö», то есть сделал же я дорогу Орту. Одна старуха, по словам г. Попова, рассказывала, что в ночь, когда умер ее отец, живший от нее в 40 верстах, к ней явился Орт его и, по обыкновению покойного, постучавшись под окном палкой в четыре приема, исчез... Орт, по мнению зырян, добрый дух.
   Не особенно злые духи и лешие. Они живут в лесах, но прогуливаются и по открытым местам. У них есть свои дома, свое хозяйство. Они редко делают зло, больше любят подшутить над человеком, который отправляется в путь без креста и не благословясь. Такого человека леший заводит обыкновенно в чащу. Когда же омороченный догадается и перекрестится, то леший уходит, делаясь выше лесу, и кричит: а, догадался!... Когда мать проклянет свое дитя, то леший подменивает его, оставляя на место унесенного урода. Почему эти последние зовутся обменами. Во время войны лешие сражаются за наших.
   Водяной - Куль или Васа - живет в омуте... Это злой дух; на войне против наших. Всякого, кто купается, не перекрестясь, Куль берет к себе... Водяные живут хозяйством и даже держат коров. На вид они отвратительны, равно как и их голос. Их жены - чертовки. Выходят на берег и чешут волосы - длинные, мокрые. Дети их имеют сперва мохнатую фигуру и лишь потом делаются похожими на людей.
   Кикиморы поселяются в домах старых, развалившихся, но иногда и в новых. В последнем случае их напускают плотники, по неудовольствию на хозяев за дурное угощение во время работ. Напускают их иногда и колдуны. В иных местах они принимают вид безобразных старух и молодых девиц, кошек и свиней, в других - вид больших мохнатых и уродливых кукол с отвратительною физиономией. Хотя они и не опасны для жизни человека, но чрезвычайно беспокойны: по ночам бьют посуду, пугают кур, жалобно стонут в подвалах, производят стук и свист в стенах дома, неистово кричат на разные голоса, стаскивают с сонных одеяла; одним словом, столько делают неприятностей хозяевам, что последние часто переселяются в новые дома.
   Зыряне верят в домовых и суседков; но часто смешивают их. Собственно домовые живут в домах. Это существа хотя нечистые, но добрые. Они представляются в виде стариков и мохнатых животных. Они душат спящих перед пожаром, смертию или перед каким-нибудь несчастием в доме.
   Суседки живут на скотных дворах. Любят известный цвет шерсти, покровительствуют животным этой масти и преследуют скотину другой масти. Любимым животным вьют гривы, перетаскивают корм от других, а на нелюбимых по ночам ездят и бьют их. Для того, чтобы выгнать суседку, употребляется трава плакун.
   Руныш - русский овинный. Очень злобное существо. Но самые злые из всех духов это - банные. Людей, отправляющихся мыться в баню без благословения, банные запаривают до смерти, запихивают под полки и даже сдирают кожу. Банные иногда воплощаются и тогда представляются в виде человека с красной шапочкой на голове.
   Такова демонология зырян, в ней всего есть: и национальные, и чужие нелепости.

__________________
   * Прошу помнить, что я передаю слова молвы.

0

27

XXV
Любовь к гаданьям.- Разные гаданья.- В зеркале - судьбу найдешь.- Меркул - спирит своего рода.- Предрассудки.- Явления природы и их объяснения зырянами.

   Русский народ, то есть простонародье собственно, любит гаданье. Но что это в сравнении с зырянской страстью к гаданьям! Они, кажется, этими гаданьями только и живут.
   - Люты на это... дюже люты,- заметил мне один русский мужик, живший в зырянской деревне и вернувшийся оттуда в свою в Вологодском уезде.
   - Неужели все?
   - Почитай так...
   - И мужчины?
   -  И эти, только, вестимо, мене бабья... Бабье спит на нем (гаданьи)...
   Не во всякой деревне найдется книга... Далеко не во всякой!.. Зато в каждой керке карты есть.
   - И не спрашиваю,- рассказывал мне следователь,- прямо говорю: дай-ка карты!.. Знаю, что не только одна, а две, три колоды найдутся... Да, любят зыряне гадать на картах да объяснять сны...
   - Сон нешто путное, скажешь?
   - А то что же?
   - Вздор...
   - Сон - божья правда...
   Не пробуйте разубеждать - бесполезно.
   Встала в керке баба-хозяйка. Умылась, на икону перекрестилась и сейчас садится разгадывать сон. Если есть сонники да грамотные, начинается чтение; а нет - саморазгадывание. На помощь призываются все домашние, не исключая и малолеток. Сидят и разгадывают. Да и как еще серьезно!..
   - А не, что-то не ладно будто все,- решает вдруг иной раз хозяйка и бежит в соседнюю керку.
   Там, положим, идет стряпня. Поздоровались.
   - А я к тебе... Видела я ночью...
   Начинается рассказ сновидения. Соседка бросает стряпню и усаживается разгадывать чужой сон...
   Так ли, иначе ли, а уж разгадают.
   И смешно, и... грустно невольно.
   Главная пора гаданий - святки. В это время кладут карты под подушку, топят воск, льют свинец, морозят на ложке воду, подслушивают под окнами, на перекрестках, у бань, овинов, в трубе... Но самое любимое гаданье - зеркало.
   - А вот надо будет в зеркало глянуть.
   - И что же тогда?
   - Тогда все узнаешь!
   - Будущее?
   - Всю судьбу... Зеркало судьбу кажет.
   - Как же это оно может казать? Разве зеркало знает? Ведь оно - вещь?
   - Вещь, известно! Да не оно...
   - Что не оно?
   - Не оно судьбу знает.
   - Так кто же?
   - Уж кто!.. Може бог... може... кто из умерших... Как знать... Это свыше. А только, значит, сядь да смотрись - и увидишь все.
   - Вы не смейтесь,- сказала мне одна барыня,- в зеркало, действительно, можно много увидеть...
   -Я не спорю...
   - Да нет, постойте... Правды, будущего... Вот послушайте. И она начала рассказывать.
   - Был у меня сын в Ташкенте... На святках сели все глядеться в зеркало. Дай, думаю, сяду и я... И села... Вы знаете, как надо смотреться? Поставить два зеркала одно против другого, а по бокам по свече... Выйдет длинный коридор... Вот тут-то и увидите.
   - Правду самую?
   - А вот слушайте...
   - Вы-то что же увидели?
   - Слушайте... Села я, гляжу... Прошло минут десять, четверть часа... Все сижу... Глазам больно... Слезы навертываются... Начало мелькать что-то... Мелькнет и пропадет... И вдруг...
   Она остановилась даже.
   - И что же вдруг?
   - Увидела сына!
   - Что ж тут удивительного? О нем думали...
   - Но как? Лежит в лазарете... с повязками на ноге... Все так ясно... до мелочи... И лазарет, и койка... все, все!..
   - И правда?
   - Да. Через несколько дней получила письмо...
   - Болен?
   - Сломал ногу,- пишет,- и лежит в лазарете!..
   - Случайность...
   - Не говорите! А вот вам еще лучше... О сыне я думала... А раз приходит ко мне одна дама и просит посмотреть на ее двоюродного брата, уже около десяти лет не писавшего ей... Села...
   Его не видала, и наружность его не описывали мне... И теперь увидела... Говорю: такой-то вот, то и то...
   - Все верно?
   - Из капли в каплю... Рассказала... и что же? Все оказалось правдой. Даже обстановку квартиры описала я верно.
   В один голос с этой интеллигентной барыней говорят и зырянские бабы... Одна видела жениха, которого допреждь и не знала, другая - целое событие из жизни за год вперед и т.д., и т.д. Что сие значит? Предоставим это спиритам и вообще людям, желающим разбирать явления из «мира таинственного»... Мы все равно ничего не решим, а смех, разумеется, еще не опровержение и не решение.
   Вот взять хотя Меркула, с которым мы уже встречались в начале очерка, когда описывали лечение пакулой.
   Это зырянский спирит, если хотите! Стола не вертит и посредством блюдечка с духами не разговаривает, а «сообщение с ними» имеет, по уверениям всех.
   - Будто бы?
   - Верно!
   - А можно убедиться?
   - Вот как приедем - сходите.
   Я не был у него, но уже вернувшись с лесованья, встретился с одним знакомым, который следующее рассказал мне: Прежде всего о том, как Меркул от зубов лечит... Лечит он зубную боль только поутру, до еды.
   - Приходите, пока не поел!
   - А после?
   - Не могу.
   - Отчего же?
   - Силы нет!
   - Какой силы?
   - Той силы, какая есть во мне... Не лекарством лечу, а силой... А эта сила после еды во мне пропадает...
   Пошел я к Меркулу с полным сомнением... Зуб у меня рвало страшно.
   Прихожу.
   Керка изнутри заперта.
   - Спит еще,- сказал мне Петырь.
   - Как же?
   - Стучитесь. Начали стучаться.
   Послышались шаги, и сиплый голос спросил:
   - Кто там?
   - Свои, Меркул... Полечи во барчука...
   - А! Это ты, Петырь?
   - Я, я... у барчука вот зубье разнылось. Отпер двери. В одной рубахе еще.
   - Проходите... Сейчас я...
Оделся... Перекрестился и поздоровался.
   - Зуб болит?
   - Зуб.
   - На правой стороне?
   - На правой... а ты почему...
   - Вверху?
   Я даже не ответил, полный удивления.
   - Сгнило все... рвать трудно... ну, ничего... мигом мы!
   - Да как ты все узнал?
   - А уж так... говорил вам...
   - Сила?
   - Сила, сила... во мне есть сила... Станьте-ка сюды. Я встал к окну.
   - Откройте рот... Я открыл.
   - Читайте про себя молитву.
   - Какую?
   - А все равно! Я стал читать.
   Меркул зажмурил глаза, поднял голову вверх... И лицо его начало меняться... Все бледнее и бледнее... Потом он вдруг открыл глаза, распростер руки над моей головою и начал делать пассы... Это длилось минут пять... Зуб стал затихать, затихать и успокоился.
   - Довольно...
   Он тяжело вздохнул и в утомлении опустился на стул (джек).
   - Все?
   - Все!
   - И болеть не будет?
   - Не будет... долго не будет...
   Я не поверил еще и тут... Но зуб действительно не болел более десяти лет. Уже недавно выдернули его мне и насилу выдернули, ибо весь сгнил.
   Впоследствии мне говорили, что чтение молитвы ни при чем. А заставляет читать ее Меркул с единственной целью, чтобы не заподозрили его в колдовстве, чтобы не сказали, что «сила» его от «духа тьмы».
   - Но отчего же до еды только? На это он только говорил одно:
   - Так... После еды нет во мне силы.
Сеанс у Меркула, по словам моего знакомого, был очень прост. Он налил воды и смотрел в нее.
   - Что хотите спросить?- сказал он глухо, бледнея.
   - Что я теперь думаю?
   Он посмотрел в воду и ответил:
   - Вы думаете: «Неужели он не морочит нас?» Он угадал.
   - А скоро ли я умру?
   - Не надо задавать этих вопросов... А хотите ли знать, когда умрет ваша мать?
   -Да...
   - Августом.
   – Год?
   - Августом,- повторил Меркул. Это сбылось через 5 лет.
   Потом он встал и показал «фокус» на стуле, форточке и топоре.
   Он подошел к стулу, поднял руку - и стул поднялся на воздухе за рукою...
   Он опустил руку - опустился и стул...
   То же проделал он и на печной форточке, отдушнике иначе. Он приближал руку к ней (чугунке) и еще не клал руки на отдушник, как уже он открывался.
   Топор лежал на столе.
   Меркул положил на него палец - и топор запрыгал по столу.
   - А ведь вы в моей воле,- сказал он.
   - Как так?
   - Садитесь! Я сел на стул.
   Меркул опять начал, бледнея, делать пассы надо мною.
   - Привстаньте!
   Я попытался... увы! Словно пуды легли на меня.
   - Не могу!
   Он подержал руки над моими волосами - и они все поднялись «стамиком», дыбом иначе.
   Он сделал то же самое у рта - и я зачавкал губами.
   Смешно и досадно!
   Это все, что показал Меркул,- закончил рассказчик,- а говорят, что он и людей подымает со стулом и многое еще делает... Может быть!..
   Не сегодня, так завтра, а послезавтра, наверное, объяснится все и, понятно, очень просто, научно... Поразительно все только то, что не объяснено еще пока.
   Зыряне заражены предрассудками.
   Так, говорит Попов, «чтобы хозяйственные дела в течение года шли удачно, зыряне в Великий четверг стараются переделать все работы: женщины бросаются от веретена к шитью и т.д.; а мужчины считают деньги и работают свое...»
   Если зырянин отправляется на дело и встретит бабу или попа, или кошку, или курицу, то должен вернуться домой, а не то плюнуть девять раз на север и запад...
   Пошли тараканы из дому - будет пожар.
   В доме они появились - к богатству. В христовскую заутреню на первый возглас священника: «Христос воскресе!» охотники про себя вместо «воистину воскресе!» называют какого-нибудь ценного зверя.
   - Это для чего же?
   - А охота лучше будет!
   Зыряне, по словам одного писателя, знают траву-силку и траву-невидимку. Знают и клады. Самы клады выходят наружу в виде разных животных, и в таком случае их легко взять: стоит только ударить рукою наотмашь! А достать невыходящие клады - надо знать заклинания. Ворон, говорят, их знает, эти заклинания. Однако он не добыл, кажется, ни одного клада.
   Картофель считается нечистым, потому что из него, по убеждению зырян, высиживаются ящерицы. Мыло - тоже.
   - Мыло отчего?
   - Оно превращается в лягушек.
   Табак - зелье дьявола. Распространение табаку предвещает близость кончины мира.
   А между тем зыряне очень любят чай, все почти курят, охотно едят картофель и употребляют мыло.
   Грозы (гром и молния) - это божья кара для темных духов. Как только они много расшалятся да почнут зло людям чинить, сейчас Илья-пророк запряжет в огненную колесницу коней небесного цвета и поедет по небу. Злые духи начнут прятаться куда попало, почему во время грозы надо все закрывать (окна, трубы) и все затыкать (щели, дырья). Убила молния - значит, убило стрелой Ильи; она была направлена в темного духа, а он за человека спрятался. Ну, она его и убила...
   А знаете ли, что такое облако, по мнению зырян!
   Это - небесный кисель!
   Аэролиты - небесные хлебы... зачерствели только...
   Оригинально и любопытно.

0

28

XXVI
Человек и его зависимость от климатических условий.- Зырянин-земледелец, огородник и скотовод.- Зырянские реки и рыбы.- Стерлядь и семга.- В заплеты кужами.- Крылены.-Ловля в куръях.- Сырпом.- На Бру-сяной горе.- Работа на заводах.- Судостроение и бурлачество.- Лесопромышленность.- Зырянин-ремесленник.- Зыряне в Петербурге.

   Конечно, всякий знает, что человек зависит от того места, где живет. От почвы, вообще от физических условий страны зависит и самый выбор занятий. Родина зырян сурова по климату, почва ее неплодородна, леса обильны зверем и дичью, а реки и озера - рыбою. Естественно, что зырянин не особенно любит земледелие и является по преимуществу охотником.
   Относительно же хлебопашества он говорит: «дышь, да ягсяся»- лень, да бороню.
   Я уже говорил в начале своего очерка несколько о зырянине-хлебопашце, так что теперь мне приходится дополнить речь о нем уже немногими словами.
   В зырянском крае обыкновенно чередуются хорошие урожаи с полными неурожаями, причем чем севернее, тем хуже. Об успешности хлебопашества по верхней части Вычегды уже можно судить по одному тому, что здешних зырян их же соседи зовут «качсёйяс», то есть короеды. По словам известного зырянского бытописателя Аврамова, на Удоре, по причине поздней весны и ранних инеев, из шести лет два урожайные и четыре нет, причем в неурожаи не собирается даже соломы. Зато в урожай сбор хлеба бывает сам-90 и, прибавляет автор, даже более, так что одна жатва обеспечивает иногда продовольствие жителей на несколько лет. Но бывают и злосчастные периоды для Удоры: неурожаи идут к ряду лет 6 и 7.
   Южная часть зырянского края более удобна для земледелия. Господствующее хлебное растение - ячмень, которым кормят зыряне, вместо овса, и лошадей. За ним идет рожь, которой сеется вдвое менее, нежели ячменя; она идет почти вся на продажу, так как зыряне едят хлеб по преимуществу ячменный. Хороший ржаной зырянский хлеб и по вкусу и по белизне лучше петербургского пеклеванного. Овес сеется в очень малом количестве и только в южной полосе зырянского края. Пшеницу начали сеять только с 1845 года, и она очень дурного качества. Лен и конопля распространены повсеместно, но доспевают худо. Конопляное и льняное масло не в употреблении у зырян, но семя конопляное идет на постные щи и кутью.
   Я уже говорил о способе обработки полей и потому теперь упомяну только об одном земледельческом приеме. Если с осени снег выпадет на мокрую землю и зима многоснежна, то, чтобы хлеб не подопрел, поля стаптывают лошадьми.
   Теперь несколько слов об огородничестве. Разводятся следующие овощи: капуста, репа, редька, лук, картофель, горох, а также хмель.
   Обилие лугов и сочных трав дают возможность зырянам держать много скота, которого у них вообще больше, чем у русских. По словам известного писателя Ф. А. Арсеньева, на Удоре скотоводство после охоты составляет главное занятие жителей. Лучшие быки вымские, дающие чистого сала до семи пудов. Как овцы, так и коровы зырянские - комолые (безрогие).
   Лошади обыкновенные. Зырянские свиньи очень тучны и их уши гораздо длиннее, чем у русских свиней. Из домашних птиц - куры, но не везде. Яйца едят, но куриное мясо зырянами не употребляется.
   Реки богаты рыбою, а после охотничьих промыслов рыболовство составляет любимое и наиболее выгодное занятие для жителей. Рыба отличается величиною и вкусом. Из цифр, собранных г. Протопоповым, мы узнаем, что величина рыбы достигает следующих размеров: лох - 5 пудов, щука - 3 пуд., налим, нельма - в 1 пуд, лещ - 30 фунтов, семга - 1/2 пуда, а в 1852 году была поймана семга в 2 пуда 35 фунтов. Зырянская стерлядь лучше волжской. До 1845 года, пишет г. Попов, в реках Северодвинского бассейна стерляди вовсе не было.
   Полагают, что она появилась здесь после закрытия Северо-Екатерининского канала, посредством которого соединялась Вычегда с Камою, и надобно думать, что ей понравилось новое место жительства, потому что она с удивительною быстротою распространилась по всему течению Вычегды, Северной Двины и по Сухоне, чуть не до самого Кубенского озера, то есть, считая по возможно прямому водному пути, на 1500 верст. Другие говорят, что в Вычегде развел стерлядь известный в свое время яренский охотник-рыболов А.В.Клеопатров. И то, и другое не кажется невероятным. Однако же известно, что г. Клеопатров не дожил до времени распространения стерляди в двинской системе. В 1850 году в Устюге малые рыбы этой породы продавались дешевле всякой другой. Но после того в Сухоне она стала переводиться и теперь уже редко попадается даже близ Устюга.
   Собственно в зырянском крае она водится преимущественно в Вычегде; даже в большом притоке этой реки Сысоле ее нет, несмотря на то, что сысольская вода чище и светлее вычегодской.
   Г. Богданов пишет, будто стерлядь ловится в Печоре, но мне кажется, что он ошибается. Появление этой дорогой рыбы зыряне встретили с неудовольствием: они считали ее нечистою, приписывали ей распространение лихорадок и уменьшение других пород. Они не умели ее ловить до тех пор, пока один возвратившийся на родину солдат (если не ошибаюсь, из Казани) не объяснил им ценности рыбы и устройство самоловов. Устьсысольский купец Н. А. Попов, воспользовавшись огромною разницею в ценах на эту рыбу на месте и в Петербурге, стал закупать ее и отправлять в столицу через канал герцога Александра Виртембергского, в судах особого устройства, с двойным дном, из коих на нижнем делаются прорезы и между обоими помещается рыба. Попытка Попова увенчалась неожиданным успехом: товар его дошел до Петербурга без всякой потери. Поэтому отправка стерляди в столицу продолжается и теперь, хотя цены на нее на месте сильно возвысились. В Усть-Сысольске, например, сперва фунт ее продавался по 2 коп., в 1857 году в Яренском уезде ее покупали по 30 коп., а в 1865 году, по словам Арсеньева, цена дошла до 75 коп. Есть точные сведения о возвышении цены на стерлядь в Великом Устюге за целое 20-летие, начиная с 1853 года. В 1853 г. она продавалась там по 4 1/2 коп. за фунт, в 1863 - по 35, а в 1873 - по 80 коп. (берутся цены средних годов).
   Зыряне продают стерлядь не на меру, а весом, чем и пользуются закупщики.
   Семга водится на всех зырянских реках, но ловля ее только на Печоре, преимущественно в нижней части и в большом притоке этой реки Щугоре, составляет предмет самостоятельного промысла. Нельзя не пожалеть, что эту рыбу дурно солят. Чрезвычайно жирная, она требует много соли, но рыбаки жалеют столь недорого продукта, потому что покупатели весят товар без рассола. Во внутренних губерниях сложилось убеждение что лучшая семга - двинская, а москвичи, например, едят вместо семги лососину, да еще прихваливают.
   Вывозятся также из зырянского края и другие рыбы - замороженные: пеляди, чиры, нельмы, сиги, щуки, окуни и проч. Доходность рыбного промысла в последние годы, однако, значительно понизилась.
   Способы ловли рыбы разнообразны. Лов производится главным образом весною. Только семга и стерлядь составляют исключение: стер¬лядь ловится преимущественно в межень, а семга - когда спускается в море, выметав в реках икру, то есть в июле, августе.
   Один из распространенных способов ловли рыбы - в заплеты ку-жами. Еще с осени по склонам речек делаются городьбы из прутьев в переплет. Они имеют вид ломаной линии, в каждом изломе которой оставляется окошко, а в него ставятся кужи, то есть надетые на кувши-нообразный остов из прутьев мережи. Кужи опускаются в воду, когда начнется ход рыбы из реки и притом так, что одни из них горлами обращены к реке, а другие - напротив. Такова ловля в заплеты кужами.
   Большие реки образуют весною заливы - курьи. В них спускаются крылены, то есть двугорлые мережи, у которых каждое горло имеет приполки; они растопыриваются, надеваясь на большие дуги. Крылены опускаются в воду и притыкаются ко дну шестиками.
   Летом ловят рыбу сырпом, то есть плавительной мережей, сажен в 30 длины и от 3 до 4 ширины.
   Рыболовство не так прибыльно, как лесные промыслы.
   Часть зырян занимается работами на Брусяной горе, где происходит выделка точил и брусьев. Интересные сведения сообщает об этом г. Вологдин. Брусяная гора, находящаяся недалека от Печоры, подаре¬на Михаилом Федоровичем (царем) крестьянам Печорской и Устьсысольской волостей. Крестьяне сами не могли производить разработки и отдали гору в аренду за 2 1/2 тысячи в год частному лицу. Арендатор же получал чистого барыша 12000 в год. Через 12 лет кончился срок аренды. Гора перешла к новому лицу, который стал уплачивать крестьянам 11 000 в год. Но тут, рассказывает Вологдин, неожиданно сложившиеся обстоятельства обратили доходы с Брусяной горы из частных рук на пользу крестьян. Один из местных лесничих заявил, что крестьяне не по праву владеют не принадлежащею им горою Воей (Брусяная гора - собственно две горы: Сопляс и Войя). Новый арендатор, испугавшись такого оборота дела, нарушил условие и предъявил к крестьянам иск. Сенат решил дело в пользу крестьян; горы остались в их владении, и они сами стали эксплуатировать их. Работа на горах тяжелая. Воздух пропитан брусяною пылью, отчего почти все рабочие страдают глазами.
   Брусья и точила отправляются преимущественно в Пермскую губернию.
   С недавнего времени закрытые было железоделательные и чугунно-плавильные заводы вновь пущены в ход, и на них работают зыряне.
   Вымские обитатели с выгодою занимаются рубкою и доставкою дров на Сереговский солеваренный завод.
   Еще большую прибыль доставляют зырянам судостроение, нагрузка и сплав дров; самые бедные зыряне бурлачат.
   Смолокурение, гонка дегтя и пр. - все это могло бы приносить огромные выгоды населению края, но все это неразвито, как неразвита и ремесленная промышленность.
   Зырянин не умеет делать ничего, кроме нехитрых поделок для дома. Приготовляются вещички из домоника, но - какая это промышленность, на несколько же рублей!
   Я забыл сказать, что зыряне на заводах являются преимущественно в качестве рудокопов и углежогов. Рудокоп получает в день 40 коп., женщина 20. Работа с ноября до апреля. Закончу речь о заводах картинкой, нарисованной рукою туриста, посетившего Нювчимский завод.
   Между хижинами заводских рабочих и заводом расстилается большая площадь, и на ней стоит убогая церковь. Вокруг нее на погосте, вдоль ограды, растут березы, сосны и величаво высятся, темно-зеленые развесистые кедры. Хороши эти кедры... Вдали блестит озеро; кругом зелень, могилы да церковь; над головой небо. Более - ничего не видать. Тихо, людской гам сюда не долетает, лишь смутно доносится гул с запруды. Церковь так бедна, что старается выручать себе деньгу на всем, чем может. Например, шишки с кладбищенских кедров продаются крестьянами в пользу церкви. На самом берегу озера, около плотины, стоит дом управляющего с садом. В озере отличное купанье, а вокруг завода со всех сторон темнеют леса.
   Зырян можно встретить и в Петербурге. Лучшая прислуга - зыряне. Они же и хорошие работники в типографиях.
   Но зырянину дорога своя керка. Он уходит по нужде далеко, но при первой возможности спешит на родину. Зыряне - едва ли не самые крепкие националисты.

0

Создать форум


Создать форум