Бадьёльйывсаяс - Бадьёльские

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Бадьёльйывсаяс - Бадьёльские » Великая Отечественная Война » Виктор КУШМАНОВ. УЛЯШЕВЫ


Виктор КУШМАНОВ. УЛЯШЕВЫ

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

КУШМАНОВ ВИКТОР ВИТАЛЬЕВИЧ
/20.03.1939 – 17.02.2004/

Родился в п.Ниашор Сысольского района Коми АССР. После смерти матери с 1945 по 1953 воспитывался в детских домах. С 1958 был рабочим Заозерского лесопункта, затем землекопом в тресте "Комистрой". С 1960 литсотрудник, корреспондент газет "Красное знамя" и "Молодёжь Севера". Затем вновь землекоп в первом строительном управлении треста "Сыктывкарстрой ".

С 1973 - член Союза писателей СССР, с 1976 сотрудник газеты "Голос строителя", затем сотрудник республиканского радио, заведующий литературной частью Государственного академического театра драмы им.Савина В.А., консультант Коми отделения Всесоюзного театрального общества. В своих первых поэтических произведениях Кушманов В.В. раскрыл мир мыслей и переживаний молодых людей своего поколения, чем и привлёк пристальное внимание к своей поэзии молодого читателя.

Читатели всех возрастов знают и его песни "Над речкой Вымь" (1962), "Деревенька моя" (1969), "Рябина красная" (1981), музыку к которым написал Я.Перепелица. М.Герцман написал музыку на его кантату "Уляшовы".

В его поэзии, а затем и в прозе - свои интонации, свой поэтический глаз, умение пользоваться точными и яркими деталями. У него хорошо развито гражданское чувство. От него идёт и постоянный поиск нехоженых троп в художественном творчестве, предельная искренность и правдивость. В 1998 его книга стихов "Вино печали и любви" отмечена Государственной премией Республики Коми. В последние годы он успешно работал и в жанрах драматургии. Коми республиканский драматический театр осуществил постановки его пьес "Югыд кодзув" (1988) и "Питирим" (1994). Написал либретто балета "Домна Каликова" (музыка Перепелицы Я.).

Удостоен звания «Заслуженный работник культуры Коми республики».

За особые заслуги перед республикой Указом Главы Республики Коми присвоено почетное звание "Народный поэт Республики Коми".

увеличить

Отредактировано Vladimir (05.05.2010 21:56:06)

0

2

.
               ЖЕНА О МУЖЕ,
         НЕ ВЕРНУВШЕМСЯ С ВОЙНЫ

          Вы, травы, что не спите,
          Все маетесь со мной?
          Давным-давно убитый.
          Мой милый, как живой.
          Войдешь в избу тихонько,
          Смахнешь с лица слезу.
          Ты спишь в чужой сторонке.
          А я еще живу.
          Уже с лица другая,
          Совсем другая я.
          Твоя, а не чужая.
          По-прежнему твоя.
          Чтоб было мне не страшно,
          Одной жить на земле,
          Со старых фотографий
          Ты улыбнешься мне.
          Красивый, синеглазый,
          Веселый, молодой
          За сколько лет ни разу
          Не написал домой.
          В кого ты, милый, веришь,
          Кого ты, милый, чтишь?
          Целую эту землю
          За то, что в ней лежишь.

Отредактировано Vladimir (05.05.2010 22:11:41)

0

3

Кушманов В.В.
УЛЯШЕВЫ

Документальная повесть
о сыновьях и отцах, братьях и мужьях,
их вдовах, матерях и их детях,
павших и живых


1. МАТЬ О СЫНЕ

                                                  На опушках, в поле
                                                  Ветры шелестят...
                                                  От Москвы до Польши
                                                  Убитые лежат.
                                                  Они врагу не дали
                                                  Моей родной земли –
                                                  Кремля ее и Волги,
                                                  Лугов, где журавли.
                                                  Так будь благословенна
                                                  И вечно зелена,
                                                  Солдатскими сердцами
                                                  Согретая земля.

Из рассказа Анны Васильевым Уляшевой,
пенсионерки

– Сын мой, Егор Григорьевич, ушел на войну через несколько дней после ее начала. А погиб через семь месяцев. В письмах писал, что везут их ночами, а днем они отдыхают в теплушках, не отлучаясь, но уже слышна канонада...

Было ему семнадцать с половиной лет. Что он умел делать? Он еще ничего не умел делать. Утром босиком выйдет в сарай, крынку молока к лицу поднимет – пьет. Лопатки худые, спина гибкая, с ложбинкой. Сам стройный, тоненький... А пришлось винтовку взять Егорке.Живет Анна Васильевна Уляшева одна. Изба еще крепкая, большая. Семьдесят второй год пошел матери солдата. Когда я уходил, она попросила посидеть еще, чаю выпить.

– Редко я ставлю самовар, только по праздникам. Вот ты про Егорку опрашиваешь, откуда ты про него узнал? Я-то думала, что одна помню.

Из рассказа Феклы Кондратьевны Уляшевой

– Сына Колей звали. Рослый был, высокий. Стога как мужик метал. Поэтому и взяли его еще совсем маленького. Только-только стукнуло семнадцать. Хотя для матери сын всегда маленький.

Фекла Кондратьевна долго копалась в сундуке – извлекла истлевшую бумажку. Одно-единственное письмо. «Дать-то не дам, а прочитать можешь...» Читаю: «Шинель моя уже в трех местах продырявлена... А сам пока цел!»

В разговор вступила молчавшая до сих пор сестра Николая, Анна Семеновна, рабочая совхоза «Помоздинский»:

– Мне было два года тогда. Помню, что он мою ладонь на бумаге карандашом очерчивал...

В разговор вступила молчавшая до сих пор сестра Николая, Анна Семеновна, рабочая совхоза «Помоздинский»:

– Мне было два года тогда. Помню, что он мою ладонь на бумаге карандашом очерчивал...

Фекла Кондратьевна:

– Все просила с фронта фотографию. Обещал Коля: будет, мол, дивизионный фотограф в части – пришлю. Не дождалась. Уже после войны в школу зашла. Упросила учительницу дать на время коллективную фотографию, где весь четвертый класс. Коля мой в правом углу, второй ряд. Школьник с короткой стрижкой. Послала фотографию в Сыктывкар, чтобы увеличили и сделали портрет Коли... Фотография вернулась – портрет не сумели сделать. Тогда я послала фотографию в Москву. В Москве увеличили. Портрет прислали. Вот он…

Со стены, из узорной рамки под стеклом, глядели на меня широко распахнутые глаза белобрысого школьника.

Из рассказа Агафьи Алексеевны Уляшевой

– Не успела я привыкнуть к тому, что его взяли на фронт, как пришло извещение о гибели. «Ваш сын Александр Тимофеевич...» Но где-то воевал мой другой сын, Егор Тимофеевич. Вот он не дал мне сойти с ума. Ждала я его всю войну. Война кончилась – ждала. Восемь лет ждала – вернулся.

Отредактировано Vladimir (07.05.2010 12:37:37)

0

4

Из рассказа Клавдии Ивановны Игнатовой

Она дала мне извещение и желтый треугольник конверта.

– Храню вместо его, живого. Читай...

«Ваш сын, гвардии младший сержант Уляшев Алексей Ефимович, уроженец Коми АССР дер. Бадьельек, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 17 февраля 1944 года.

Похоронен 500 метров северо-западнее деревни Уштово Новосокольнического района Калининской области».

– Убит семнадцатого февраля, – сказала Клавдия Ивановна, – а последнее письмо датировано четвертым числом. Читай вслух...

Я привожу письмо гвардии младшего сержанта Алексея Уляшева полностью. Отмечу, что оно написано по-коми. В переводе на русский оно звучит, как подстрочник стихотворения. Приходится сожалеть, но существуют вещи совершенно непереводимые. Это и понятно: мать всегда найдет в письме от сына между строчек то, что не найдет никто другой на свете.

«4 февраля 1944 года. Добрый день, веселый час! Здравствуйте, мама и сестры мои Ларя и Паша. Пишет это письмо Уляшев Алексей Ефимович, милая мама и сестры.  Сейчас мы  находимся на отдыхе в четырех километрах от фронта. В январе наш батальон выполнял сложное боевое задание. Многие убиты, многие ранены, дорогая моя мама и родные сестры. Вот тогда нас и отозвали в тыл, если можно назвать тылом землянки, где мы на время устроились. Ноги и руки у меня целы, и сам живой, но скоро нам снова на передовую, говорят, дня через три. Буду жив-здоров – опять дам весточку. Морозы крепкие у нас. Как попал с окопов сюда, еще не отогрел ноги. Заснуть не могу, болят. Но все-таки они есть у меня, и я могу ходить на них. Пишите, родная мама и сестры, как у вас дома идут дела, здоровье как? На этом остаюсь ваш сын, дорогая мама и родные сестры. Алексей. Всем кого знаете, от меня низкий поклон. Мой адрес: полевая почта – 81027-Э».

– Так, наверное, и не отогрелись у него ноги,– сказала Клавдия Ивановна.– Говорила я, что следом пришло извещение?

– Говорили.

Я, конечно, не поверила извещению. Думала, ошибка. Потом пришло письмо от Лешкиного друга и денежный перевод. Я, писал друг в письме, эти деньги уже у убитого взял, из кармана гимнастерки, и вот, мол, извините, высылаю...

Клавдия Ивановна подошла к люльке, в которой зашевелился ребенок.

– Сейчас вот качаю внуков. Дети сестры его младшей, Паши. А он и детей не успел завести. Потом, после писем и извещения, когда его вспоминала, мне особенно помнился один день. Это когда я родила его. Очень уж обрадовалась, что сын. А теперь иногда думаю, лучше была бы дочь. Так вот, он родился весь каким-то чистым, лицо не сморщенное, как бывает, не темное, а сразу белое и гладкое. Знала ли, для чего рожаю? Отец подошел, поцеловал меня, поздравил. Молодец, говорит, сына, кормильца, защитника, родила! Защитника...

Помню, потом бегал он в огороде среди грядок, травы и крапивы, деревянной саблей размахивал, в красноармейца играл. Знала бы, вырвала эту саблю и в печь выбросила. А, может быть, и не вырвала. Это я так говорю от обиды, старости и какой-то тупой боли под сердцем, которая вроде бы и прошла уже, а все болит.

Из рассказа Матрены Егорьевны Уляшевой

– В этом году в лесах наших брусники много было. Смотри, какая она крупная и сочная. К чему я это говорю? Вася ее любил. Собирать любил и есть любил. Белая голова его в кустах мелькала. Кричу ему: «Вася, далеко не уходи!»– а он уже в другой стороне откликается: «Тут я, мама»,– и исчезает снова. Юркий был, быстрый, смышленый. Я, говорит, мама, и ягод собрал, и заодно наелся вот так – проводил рукой над головой! Компот любил. Уходя в армию, уже в последний миг, улыбаясь, тихонько, чтоб другие не слышали, сказал: когда вернусь, ты мне, мама, компот сваришь в самом большом чугуне! Хорошо, отвечала ему, хорошо, сынок...

Погиб он в самом конце войны, в апреле. А точнее, пропал без вести.

Помолчали.

На столе серебрилась в холодных блестках льда принесенная из сеней брусника. Крупная, красивая! как на натюрморте.

– Так, Вася-то мой,– вдруг сказала Матрена Егорьевна,– ведь не сын он мне, я его просто растила. Его и его сестру, мать у них рано умерла... Вот и назвал он меня своей матерью. Сейчас каждую осень хожу в лес, бруснику собираю. Собираю, собираю. Вот в сенях целая кадка. Девать некуда.

Иногда нагнусь к ягодам и покажется мне, старухе, что в кустах осины мелькнула белая Васина голова. Как в детстве, хочется крикнуть: не уходи! далеко, Вася!.. Но уже не откликнется. Он вон как далеко ушел...

                                                  Молодые, красивые,
                                                  Их отчизна – леса...
                                                  Сохранила Россия
                                                  В сердце их голоса.
                                                  Цвета колоса волос,
                                                  Голубые глаза...
                                                  Пусть не слышен их голос,
                                                  Мы должны его знать!
                                                  Ты прислушайся к горну
                                                  Пионерской мечты...
                                                  И услышишь их голос
                                                  Обязательно ты!
                                                  По железным дорогам,
                                                  Как и встарь, – поезда...
                                                  И цветет земляника,
                                                  Как в былые года.
                                                  Продает землянику
                                                  На перроне вдова…
                                                  Говоря мне святые
                                                  И простые слова,
                                                  Называет:
                                                             – Сыночек.
                                                  Ведь известно же ей,
                                                  Что я сын этих
                                                            теплых
                                                  Земляничных полей.

Отредактировано Vladimir (07.05.2010 12:39:37)

0

5

2. БРАТ О СТАРШИХ БРАТЬЯХ

Евгений Егорьевич Уляшев – хороший собеседник. Да и профессия у него не очень распространенная в наше время. Работает он охотником в сельпо. На досуге пишет. Он – рабкор районной газеты «Ленин туйöд» и республиканской «Югыд туй». Прежде чем заговорить на интересующую меня тему, я с интересом выслушиваю его пространные рассказы о прошлом деревни, касающиеся богатства лесов, повадок птиц и зверей, поэзии деревенского уклада, этнографии, быта и даже архитектуры. Есть еще в Бадьельске деревянные сооружения, достойные заповедника. Они наверняка бы заинтересовали историков, краеведов, любителей старины, художников или писателей. Крестьянин Уляшев, орудуя топором, думал не только о хозяйственной пригодности сооружения, но и о красоте его.

Но самыми интересными оказались сказы и народные легенды, которые Евгений Егорьевич по рабкоровской привычке иногда записывает в школьную тетрадь. Вот одна из легенд, озаглавленная им «Хитрый охотнцк с верховьев Вычегды». Я перевел ее с языка коми, пытаясь сохранить стиль, обороты речи и настроение рассказчика.

О мудром охотнике с вержовьев Вычегды

По всем обширным верховьям Вычегды говорили о нем как о мудром охотнике. Да и имя у него такое было, что долго не забудешь. Звали его Пеп. В селах знали, что птицы и зверь сами идут Пепу навстречу: не было случая, чтобы из пармы он вернулся с пустыми руками.

Однажды Пеп и его товарищи по лесным тропам отправились в тайгу. Дорога оказалась долгой и, чтобы скоротать ее, охотники завели нескончаемый разговор. Вдруг один охотник, пряча в густых усах улыбку, обратился к Пепу:

– Ты хитрый охотник, умный, мы это все знаем. Блесни своей мудростью: добудь без пищали... глухарку!

Пеп понял, что над ним подшучивают, поэтому не обиделся:

– Можно и без ружья. С ружьем, однако, любой ее добудет, – сказал он.

Только присели они отдохнуть, как на сосне увидели глухарку.

– Ну вот, бог послал специально для тебя, Пеп,– не унимались его друзья.

Пеп не долго думал. Высмотрел невдалеке сухой пень. Свалил пень, затем, прячась за него, подкрался к самой сосне. Потом сильно и ловко пнем этим ударил по дереву. Сосна вздрогнула вся от земли до крон, и, как по заказу, отлетел от нее тот сучок, на котором сидела птица. Она и крыльев расправить не успела, как очутилась в руках Пепа. Охотники только рты раскрыли...

А белок Пеп добывал не десятками, а сотнями, но никто не обнаруживал в снегу следа от паденья белки. Оказывается, после выстрела Пеп ловил падающую с дерева белку в шапку и тут же отправлял ее в охотничий пестер.

Чаще всего Пеп охотился один. На это у него свои причины. Еще в детстве был случай. А случай такой: десятилетний Пеп пошел с товарищем на белок. Порох и пули в те времена считались роскошью.

Белковал Пеп с товарищем в старом мшистом ельнике. Залез Пеп на ель, чтоб согнать белку на другое дерево. А оставшийся на земле товарищ решил согнать белку с дерева огнем. Он и чиркнул спичкой. Огонь птицей взлетел по сухому лишайнику ели. Белка, естественно, перелетела стрелой на другое дерево. А Пеп не пролетел и половины – шлепнулся наземь.

Потом, поговаривают, что, выздоровев, Пеп мог по необходимости и с дерева на дерево долететь. Раскачается и... Но дело не в этом.

Рябчиков он бил только влет. На сидящих на деревьях и земле заряда не тратил.

В какой-то тяжелый год все охотники мучались нехваткой свинца и пуль. Пеп и тут нашел выход. Белкуя, он гнал зверька на тонкое дерево, потом стрелял. Да так, чтобы пуля оставалась в стволе дерева. Затем валил его и выковыривал свинец острием ножа. Таким образом Пеп добыл около четырехсот беличьих шкурок.

Случалось, что без ружья сталкивался с медведем. Однажды, расставляя силки и капканы-самоделки, он сошелся с ним нос к носу. Медведь полез на охотника. Но Пеп и тут не растерялся. Левой рукой выхватил нож, а правую двинул в расширенную пасть медведя и, схватив за язык, подвернул его под собственные зубы обезумевшего зверя. И тут же вонзил нож в медвежье сердце.

0

6

Давным-давно, когда дед твоего деда еще ходил под стол, вычегодские охотники промышляли в печорских лесах. Печорским охотникам это было не по нраву. Как-то собрался и Пеп в дальние печорские леса. Набил умелый охотник много дичи: белок, куниц и другого ценного зверя. Шкурки запрятал от недоброго взгляда в стороне от избушки. Прослышали все же об этом недобрые люди и пришли к Попу. Грозя расправой, стали требовать добычу.

Пеп им ответил:

– Сейчас ночь уже, и трудно мне отыскать тайник, подождите до утра.

Настало утро. Пеп выдвинул новое условие:

– Вот что, люди, добычу я разделю между вами сам. Кто лучшим стрелком окажется, тому вдвое больше достанется.

И поставил мишень.

– Стреляйте.

Первым выстрелил сам. Посмотрел: пуля в самую серединку угодила. И улыбнулся:

– Я и из ваших пищалей туда же пошлю пулю. Разбойникам захотелось проверить достоинство своих пищалей. Один за другим они протянули Пепу свое оружие.

Пеп, как ни выстрелит, в одну точку пули посылает. Так он разрядил все четыре пищали. Одно из ружей ему особенно понравилось:

– Из этой пищали я и за пятьдесят саженей поражу мишень!

Приятно стало хозяину. Он зарядил ружье опять и подал Пепу. А Пеп только этого и ждал. Взял за¬ряженное ружье и спокойно вымолвил:

– Кто ко мне подойдет, тот получит пулю в лоб!

Кому жизни своей не жаль. А пищали не заря¬жены, Пеп разрядил их.

И добавил умный охотник:

– Отойдите все вон туда, к мишени...

Попятились разбойники, отошли. Пеп прихватил их лыжи, взвалил на плечи.

– Ну, теперь топайте домой пешком, – и исчез на своих лямках в череде белых деревьев.

Такие сказы Евгений вместе со своими братьями слушал в долгие зимние вечера.

До сих пор охотнику сельпо Евгению Уляшеву кажется, что все книги – это книги о тайге, лесах, повадках зверей и птиц, о жизни трав и деревьев, а герои в них – охотники и следопыты, люди смелые и веселые, знающие все тайны тайги и любящие ее, как родную мать. Вероятно, это как-то определяет характер Евгения и его старших братьев, с которыми он навсегда расстался в годы войны.

– Вполне могло случиться так, что вместе с нами сидел бы сейчас за столом мой брат Алексей,– говорит он неторопливо.– Погиб он в самом Берлине двадцати двух лет от роду седьмого мая 1945 года. Мы уже отпраздновали День Победы, отплясали, отпели и отплакали радость и только потом, когда успокоились, получили извещение.

Второму брату, Вениамину, было девятнадцать. Наверное, учитывали, что он бадьельский, что знает лес и понимает его, когда зачисляли в десантную бригаду для переброски в тыл врага, в леса Белоруссии. Бригада приняла неравный бой. Так Веня навсегда и породнился с белорусской землей...

– Вот он, в середине,– Евгений показал фотографию делегатов комсомольской конференции.

Интересуют тебя живые? Интересуют? Так вот. Воевал и мой третий брат Андрей. На второй год войны ушла на фронт сестра наша Клавдия.

Зенитчицей прошла до самого Дрездена, города, где был музей редких и великих картин.

Но вот случай! Беда обернулась радостью. Однажды Клаву ранило. Доставили в госпиталь. Очнулась, пришла в себя – и увидела своих родных братьев. В том же госпитале они находились на излечении. Так и воевали в одной части, пока их не разлучила пуля... Клава, Клавдия Егорьевиа работает сейчас кассиром в Помоздинском леспромхозе.

Была в Бадьельске, приходила к обелиску. Встретилась с братьями. Фамилии и имена их на обелиске рядом. Сорок седьмым идет Вениамин, сорок восьмым Алексей...

Начало февраля, когда я записывал эти рассказы, было вьюжным. Охота у Евгения Егорьевича не ладилась и, чтоб не бездельничать, он заготовлял дрова для своего сельпо. Обычно разговорчивый, в эти дни он был хмур, с напарником не балагурил, часто курил на морозе и о чем-то сосредоточенно думал.

… В тот февральский вьюжный вечер Евгений Егорьевич вместо новой легенды о смелом вычегодском охотнике рассказывал своим детям солдатскую быль. Снова героем был молодой охотник, только действие происходило не в вычегодских лесах, а в далеком городе Дрездене.

Отредактировано Vladimir (09.05.2010 03:02:34)

0

7

3. СЫН, НИКОГДА НЕ ВИДЕВШИЙ ОТЦА

Николай Федорович Уляшев – шофер совхоза «Помоздинский». Отец его, Федор Васильевич Уляшев, был призван в Красную Армию в 1940 году, когда Николаю было всего три месяца...

Сейчас иногда бабка опрашивает Николая, так же, как спрашивала его, когда он был еще маленький:

– Коля, отца-то помнишь?

И он так же, как в детстве, отвечает:

– Как же, помню! Хорошо помню.

Только в детстве он отвечал весело, а теперь спокойно и серьезно.

И бабушка ему верит. Раньше смеялась. А теперь нет.

Ты каким был, отец?

                                                 Синеглазым и рыжим?
                                                 Ты смеялся и пел
                                                           и с гармоникой шел по селу.
                                                 Ты за ветром бежал,
                                                           молодой и веселый, на лыжах,
                                                 И бежало вослед за тобой
                                                           молодое эхо в лесу.
                                                 Ты каким был, отец?
                                                 Молчаливым, серьезным?
                                                 В белоснежной рубахе
                                                           поднимал из колодца бадью...
                                                 Отражала вода
                                                           опрокинутый купол березы
                                                 И улыбку твою,
                                                           так похожую на мою.



4. ДОЧЬ, НИКОГДА НЕ ВИДЕВШАЯ ОТЦА

Мария Михайловна Уляшева работает уборщицей в начальной школе. Дочь ее Елизавета Алексеевна – доярка. Фамилия мужа и отца этой семьи тоже на обелиске. Он пропал без вести.

– Мама, а он любил песни?

– Кто же их не любит? Только очень плохой человек может не любить их. А разве за такого бы я вышла?!

– Высокий был?

– Высокий. В дверь нагибался.

– Веселый?

– Всякий... Как все. И веселый, и грустный. Все мечтал о том времени, когда ты будешь большой.

Раньше вопросы были частые и разные. С годами их стало меньше. Но нет-нет, да и спрашивала Лиза:

– Мама, а он любил песни?

– Любил.

Мария Михайловна моет оконные стекла, подоконники, заляпанные чернильными пятнами. Затем, поднимаясь по шаткому школьному крыльцу с охапкой дров, легко вздыхает. Она любит классы, школьный коридор, когда он пустой и полон гомона, маленькую учительскую с грудами тетрадей. Глобус на подоконнике легонько протрет мокрой марлей, и моря на нем заголубеют, как небо за окном.

                                                 Мама,
                                                 Какие глаза у березы,
                                                 Когда на заре стоит
                                                           она, не дыша?
                                                 Когда утопает в снегу
                                                           у колхозной дороги,
                                                 Какая, мама, у березы душа?
                                                 Какая в ветвях ее песня
                                                           таится до срока,
                                                 Какая печаль утопает
                                                           на дне ее глаз?
                                                 Мама, о чем
                                                           тараторят сороки,
                                                 На голые ветки
                                                           белой березы садясь?
                                                 – Сороки,– ответила мать,–
                                                           белобоки
                                                 От школьной тетради снегов,
                                                           а может, от зимней зари,
                                                 А может, они,
                                                           эти белые птицы сороки,
                                                 Дети белой березы?
                                                 Ты сама у березы спроси.

0

8

...Люди шли не спеша, сразу со всех концов деревни, будто сговорились выйти из изб в один миг. Так оно получилось, что одни поднимались в гору с нижнего конца, друг за дружкой, другие наоборот, шли с верхнего конца деревни к горе. И все про себя молча отмечали, глядя на других, что одели лучшие праздничные платья, платки, хотя был летний обычный, не праздничный день.

Подойдя к толпе, сгрудившейся у небольшого сооружения, затянутого покрывалом, Лиза почувствовала, как у нее бьется сердце. Она глянула на мать, Марью Михайловну, шедшую сзади, и вдруг улыбнулась, как бы через силу. А. мать не видела тревожного Лизиного лица. Она смотрела поверх его, туда, где у затянутого покрывалом сооружения, и у наспех сколоченной трибуны в почетном карауле стояли ветеран трех войн Василий Павлович Уляшев, участник гражданской войны Федор Савельевич Уляшев, участники последней, Отечественной войны. И крепкие парни, только что демобилизованные, и совсем юные ребята, еще бегающие в школу, серьезные мужчины, ставшие в один ряд, без головных уборов... Ветер трогал волосы на их головах и в полной тишине вдруг прозвучал звонкий голос старого фельдшера Вишератина:

– Дорогие бадьельцы! Сегодня мы собрались сюда, в центр села, который отныне будет святым для всех нас! Мы открываем памятник нашим отцам, братьям, сыновьям, павшим в боях за независимость нашей социалистической Родины...

«Господи..,– подумала Марья Михайловна,– Никитична пришла». Никитичне было девяносто лет, и все знали, что она с трудом вставала с постели.

– Пусть отныне наши дети, а потом дети наших детей и дети будущих детей знают и помнят высеченные на этом обелиске имена...

Медленно опускается покрывало, и Лиза, поднявшись на цыпочки, видит сначала пятиконечную звезду, ниже ее – орден Отечественной войны, а еще ниже – очень длинную колонку фамилий...

Митинг продолжался. У обелиска выступали парторг совхоза, ветераны, комсорг Валентин Уляшев. За несколько месяцев до этого он демобилизовался из Советской Армии.

– Мы никогда не забудем подвиг наших земляков,– сказал он и глухо добавил: – Мы в любой миг готовы стать на защиту ее от тех, кто посягнет на наши мирные земли.

Лиза увидела, как из-за ближайшего амбара выбежал и удивленно остановился жеребенок с белой звездочкой на лбу. Он никогда не видел такого скопища людей и теперь разглядывал их, не скрывая своего удивления.

...Ложатся к обелиску венки, букеты полевых цветов. Сначала вразнобой, затем все громче и слаженней звучит Интернационал: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов, кипит наш разум...»

Грянул залп над июльской деревенской улицей, И рванулся с места золотокопытный жеребенок, никогда не нюхавший тревожного порохового запаха... Это было в Бадьельске ровно через двадцать пять лет и два месяца после того, как пришла в деревню последняя похоронка, извещающая, что Алексей Уляшев пал 7 мая 1945 года в Берлине, в районе имперской канцелярии.

И я уже по-другому гляжу на окружающий мир, деревья, траву, дальние реки, по-другому вспоминаю о далеком трудном военном детстве, по-другому читаю книги, по-другому думаю о простых, но неповторимых понятиях – дружба, любовь, Родина.

Какая она – с перелесками и с замерзшей рябиной у окна, с потемневшими избами у рек, запахом хлеба и дождя в осенних полях? Может, такой ее видели крестьяне Уляшевы?

Или они видели ее такой, как мы,– празднично сияющей в дни торжеств, с трубами заводов, фабрик, с белыми кварталами новых городов, с прямыми автострадами дорог, брошенных через болота. Может, такой ее видели крестьяне Уляшевы, ставшие воинами?

Они знали, за что умирают.

0

9

5. ДЕСЯТЬ ПИСЕМ АЛЕКСАНДРА УЛЯШЕВА С ФРОНТА

«Дорогие домашние!
Не дождавшись ответа, пишу срочно снова. Потому что пришла телеграмма нам, в Пезмог. Вызывают,в военкомат, на призыв всех здоровых 25-го года рождения. Я тоже 25-то года, но мне только месяц назад стукнуло семнадцать. Поэтому пока! оставили, но я думаю, что меня возьмут в  армию тоже. Поэтому приезжай, мама, ко мне на побывку обязательно, а вдруг уеду на фронт!
Отпрашивался, хотел сам к вам съездить – не разрешили. Приезжай, мама. Привези носки, рукавицы, валенки, пару рубах и отцовскую старую шапку. Мои валенки исхудались, а подшить нечем. Приезжай скорее, мама. На этом остаюсь, сын Шура Уляшев.
20/I-43 года».

«Добрый день, родные!
Кончились наши ожидания. Везут. Позади уже 700 километров пути. Везут поездом. Впервые увидел эти махину. Очень интересно и смешно: в поезде можно жить, как дома. Спать, есть, умываться. Тепло.
Тронулись мы из Сторожевска 3 февраля. В Айкино посадили в вагоны. Считай, что в дороге уже находимся семнадцать дней.
Говорят, что из нас будут формировать воздушный десант, но я хочу попасть во флот.
Пока мне не пишите, как окончательно доставят, сообщу постоянный адрес.
21/II-1943 года».

«Добрый день, добрый час!
Пишет вам сын Александр Уляшев. Несколько слов о своей жизни. Сообщаю, что выписался из госпиталя 1 декабря, через два дня после дня моего рождения. Вот и стукнуло мне восемнадцать. Скоро снова на фронт, но не в десантные части, а в пехоту. Плохо еще действуют два пальца на левой руке. Живу хорошо, хорошо кормят. Хлеба – 700 грамм, сахару 35 грамм, 100 грамм водки и табак.
Как вы живете, мама? Долго от вас не получал писем, а лежал в госпитале месяц и десять дней. Ну, пока, ваш сын. Буду ждать писем.
Целую, привет всем знакомым.
10/XII-43 года».

«Добрый день, дорогая мама.
Несколько слов о своей жизни. Может, впервые Я могу написать, что все идет отлично. Кроме одного: редко от вас приходят письма.
Рана совсем зажила. Я теперь в новой части, как уже писал, пехотной. Теперь ваш сын – пулеметчик, Завтра выступаем на передовую, значит, письмо ваше получу уже там.
Стоят крепкие морозы, но нам, пулеметчикам, выдали полушубки.
До свидания. Всем родственникам привет, особый – бабушке – и ее матери пöчö, видит еще? Так же привет Вась Марии. Пусть мне она напишет. Остаюсь жив, здоров, ваш сын.
Мой адрес: полевая почта 38267-Ж.
21/I944 год.
Смерть фашистским оккупантам!»

ВОИНСКОЕ
Коми АССР, Усть-Куломский район. Деревня Бадьельск, Уляшевой Анастасии Григорьевне.
Адрес отправителя: полевая почта 77066 «В».

«Мы можем и должны очистить советскую землю от гитлеровской лечисти» (Сталин).
«Воюют не числом, а умением» (Александр Суворов).
Опущено письмо 27.9.1944 года от вашего сына Александра Уляшева. Я жив, здоров и того же вам желаю. Недавно я выслал вам свою фотогргфию, где снялся с фронтовым другом. Получили или нет? Очень хочу знать, как там, далеко на pодине, живете, но никак не могу получить от вас письмо. Не думаю, что вы не пишете. Пишет нет отец? Интересно, где он воюет и на каком фронте! Вот бы мне его здесь где-нибудь встретить! Но сказки не бывает. Война большая, я здесь на севере, он может быть, на юге. Пришлите мне его адрес. И пишите. Пишите, сколько трудодней заработали. Взяли нет Евпочея (младший брат Александра – В. К.) в армию? Если нет, то где работает? Привет Лизе, Валерьяну и большой привет Марии Васильевне. Остаюсь жив, здоров, сын Александр».

«Добрый день, домашние!
Несколько строк о своей жизни. Снова декабрь и опять, как и в прошлом декабре, выписываюсь из госпиталя. Направляют пока в запасной полк. И снова в пехоту. Сообщить, сколько буду в запасном полку, пока не могу.
Как вы там, дома? Держите нет корову, овец? Я уже многое здесь на войне перевидел, много перенес, приеду, расскажу – не поверите, что так бывает. Вторая рана оказалась побольней. Писем от вас нет. Адрес мой быстро меняется, вот письма меня и ищут. Как вы живете? Как в этом году с хлебом? С трудоднями? Сколько хлеба дают на трудодень? Взяли или не взяли Евпочея в армию? Если не взяли, то скоро возьмут. Остаться бы только живым, больше ничего не нужно. Ну, пока все. Адрес пока не сообщаю. Не знаю, каким он будет. В следующем письме сообщу.
25/XII-44 года»

«Дорогие домашние!
Всего несколько строк. Я снова на фронте. Третий раз, уже привык к нему. Ваше письмо получил сегодня, т.е. 31 декабря. Так что поздравляю вас с новым 1945 годом. Желаю вам хорошей жизни, Ждите меня и отца с войны. Чего еще пожелать? Знайте, что мы вернемся. Вы просите у меня фотографию, неужели не получили? Я уже выслал ее. Простите, скоро мы выступаем, нет времени.
Чувствую, хороший будет у нас новый год! Высылаю нам сегодня деньги, 376 рублей.
Ваш сын Александр.
31/ХП-44 года».

«Дорогая мамочка!
Получил от вас письмо. И такой у меня праздник, как будто сегодня 7 ноября. Очень долго ждал и сейчас очень радостно. Евпочей Андреевич! Как ты живешь, мой брат, на какой работе работаешь? Скоро и тебя возьмут в армию. Будешь служить, как служил я, и воевать будешь, как я воюю уже третий год. Многое увидишь, Евпочей.
Очень хочется всех вас увидеть, родные, но ничего не поделаешь. Будем ждать конца войны, победы. Теперь все знают, что вернемся домой с победой, знаю теперь я и адрес отца. Недавно от него получил письмо. Оказывается, батя тоже был ранен, лежал в госпитале, но теперь уже снова на фронте. Евпочей Андреевич! Войны не бойся, ты пока никуда из деревни не ездил и плохо знаешь о ней.
Страшно-то, может, и страшно, но перенести можно трудности. Я уже привык, только скучно по своему языку. Три года не слышу коми речи, уже забывать стал, но я думаю, что никогда нельзя забыть свой родной язык.
Евпочей, может ты стесняешься, что русского языка не знаешь? На первых порах, конечно, трудно будет. Мне тоже сначала было трудно, но потом привык, как будто так и нужно. Отец мне тоже написал письмо по-русски, я ему ответил тоже по-русски.
Евпочей Андреевич? Передай привет бадьельским девушкам и парням. А так же Вась Марии, Гаврил Нине, Егор Анне, Вась Насте, Педöр Нине Михö Жене и другим.
На этом заканчиваю, дорогие мама и Евпочей! Сейчас без 15 минут два. Скоро мне на дежурство, поэтому не сплю.
Крепко жму руки и целую.
Ваш брат Александр Уляшев.
2/1-1945 года»

«Привет с фронта!
Здравствуй, многоуважаемая Анастасия Васильевна! Вот решил написать тебе несколько строчек о своей жизни. Ты, наверное, слышала от деревенских, что я сейчас нахожусь на фронте, уже третий год. Настя, я хочу, чтобы ты написала мне хотя бы небольшое письмецо.
Скажу тебе, что очень грустно без писем на фронте. Еще прошу тебя прислать мне фронтовой адрес твоего брата Егора. Просил домашних, но они почему-то не прислали. На этом заканчиваю. Второе письмо напишу большое и веселое. Нахожусь я сейчас в Венгрии.
Много ли сейчас в Бадьельске девчат И ребят? Напиши мне обязательно. Знаешь моего брата Евпочея? Не знаешь, он не женился? Если нет, напиши, с кем он дружит, гуляет. Послал я до тебя несколько писем Вась Марии, но почему-то не получил ответа.
До свидания. Надеюсь, ты помнишь, кто такой Александр Уляшев?
Крепко жму твою руку. Саша.
Мой адрес: полевая почта 77066 «в».

Нет, не дождался девятнадцатилетний Александр Уляшев ответа и от Анастасии Васильевны. Через два дня он был убит осколком снаряда. Похоронен на окраине венгерской деревушки в братской могиле.

Отредактировано Vladimir (09.05.2010 02:35:28)

0

10

6. СЕМЬ СЫНОВЕЙ КРЕСТЬЯНКИ УСТИНЬИ

О них мне рассказывали разные люди. Первым упомянул о них Иван Дмитриевич Уляшев, один из немногих, кто вернулся с войны. Он дошел до Данцига, был несколько раз ранен. Сейчас инвалид. Работает на легких работах в совхозе: чинит изгороди, плетет корзины.

– Их звали,– крутя тонкий ивовый прут, начал Иван Дмитриевич,– как в русской сказке: Александр, Степан, Павел, Феодосии, Сергей, Григорий и Иван.

И добавил:

– Родни теперь никого нe осталось в деревне. В их избе живут другие люди. Нет, не родственники. Те люди даже и не знали их. Было у братьев еще три сестры, но они давно разлетелись, уехали. Повыходили замуж.

Отец, Алексей Уляшев, ушел добровольцем в Красную Армию в гражданскую. Десять детей – мал-мала меньше.

– Куда батрак, идешь? – спрашивали люди.

– К красным – отвечал он

– А детей куда?

– Ради них и иду,– отвечал Алексей,– если бы были сыты, обуты, может, и не пошел бы.

Жена Алексея, Устинья Уляшева, горячо любившая его, испекла на проводы последнюю муку. Младшему сыну Грише не было и года.

Ушел батрак Алексей Уляшев на гражданскую войну в красный отряд и погиб под Архангельском в штыковой атаке.

Никого не осталось из родственников, а в деревне все его помнят. Даже те, кто родился уже после гражданской. Например, Евгений Федорович Уляшев, который все сокрушался при встрече, что не писатель, что не может написать книгу об этой семье. Но все-таки написал маленькую заметку в тридцать строчек в газету – упомянул поименно всех: отца Уляшева и его сыновей.

– А Устинья – жена батрака? Это была святая женщина,– говорили мне уже в третьей избе, в избе Эммы Константиновны Уляшевой, местной учительницы.– Чтобы вырастить десять детей в годы разрухи, кулачества, в нелегкую пору тридцатых годов, когда страна только поднималась на ноги, надо иметь талант истинной женщины, мужественной и доброй, изобретательной и нежной.

В избе, где я жил на постое, рассказ о ней продолжила хозяйка, Валентина Ивановна Уляшева:

– И сейчас непросто при нашем хорошем хлебе воспитать таких богатырей.

Вечером, вернувшись с мороза (она возила сено с далеких лугов) и сняв большие рукавицы из собачьего меха, прямо с порога сказала:

– Ты меня об Устинье опрашивал... Вспомнила. Это была красивая женщина. Дорога к стогам долгая, вот я и вспоминала. Ребята за стол сядут – целый пионерский отряд. На столе большой чугун с картошкой, каравай хлеба, крупная соль. Шумная была изба, веселая.

Росли дети быстро. Только успевали сапоги передавать: старший младшему, чтоб тот следующему передал... Сапоги в те годы редкой роскошью были. К самой войне сыновья созрели. Один под стать другому.

Иван Дмитриевич:

- Одному из братьев я ровесником был. Или Павлу, или Феодосию, теперь уж и не припомню. Вместе работали, гуляли. Веселые были ребята. Выйдут на «войпукны»– люди из окон смотрят. Женихи идут. (Войпукöм – молодежные гулянья в коми деревнях). С гармошкой, до первых петухов. Танцы на пятачке и нескончаемые озорные частушки. Впрочем, были и серьезные частушки. Высокий девичий голос взлетит над тихой деревней:
                                                 
                                                 Передайте вы привет,
                                                 Дорогие птицы...
                                                 Мой зазноба – красноармеец
                                                 Служит на границе.

Ушли они на войну один за другим. Сначала старший – Иван, за ним остальные – Александр, Павел, Степан, Феодосии, Сергей... Один Гриша остался. А шел только второй год войны.

– Тебя-то уж никуда не пущу,– говорила мать.– Хватит на этих фашистов и шестерых сыновей.

– Придет бумага из района – и пойду,– не унимался сын.

– Спущу с мокрую веревку, так отделаю... – мать родную не узнаешь...

А пришел день – и успокоилась. Замолчала. Притихла. Всю ночь не спала, ворочалась на полатях. Нет-нет и глянет вниз сквозь занавеску, где спал он на отцовской кровати. Вот так же она когда-то проводила отца. А сын не думал, что спит последний раз под отчим кровом. Для него это уход был давно решенным делом. Всю короткую свою жизнь, свое детство и школьные годы он тайком гордился, что отец его был бойцом Красной Армии и бил белых. «Последний мой сокол...– думала мать.– Выросли, когда?» Не знала она ни минуты покоя. Днями трудилась в поле, ночами ладила им обувь, латала одежду. Когда были маленькими, подшивала валенки, вязала из грубой овечьей шерсти, носки, рукавицы...

Цепью на взвозе сарая молотила снопы ячменя! Всего несколько снопов вышло с маленького поля у баньки. Зато полмешка зерна на зимний долгий день! Молоть она не умела так, как большинство женщин,– цепь была длинной и тяжелой, но ей уже помогали подрастающие сыновья.

Гришу провожали скромно, без шума. Деревня! уже привыкла к таким проводам, да и немец шел на Сталинград.

Шла с ним все шестнадцать верст до самого Помоздина. Он шагал быстро, потом оглядывался, садился на обочину дороги и ждал.

Уже седьмой раз шла мать этой дорогой. С каждым сыном в отдельности проходила она этот путь. Глаза, усталые от разлуки (кто сможет описать эти материнские глаза?), запоминали каждое дерево, куст, камень у обочины, невольно сами, помимо сознания отмечали: «Вот здесь,– равнодушно и как бы издалека вспоминала мать,–отдыхали мы с Павлом, а вон там – Сергей свистом вспугнул какую-то большую птицу. А потом сказал, что сразу после возвращения приведет в дом невесту. А вон у того ручья Александр обломал куст черемухи, уткнулся в ветку лицом, чему-то засмеялся и, не обращая внимания на мать, зашагал дальше. Вот мы и пришли, Гриша»,– увидев дома Помоздина, подумала она, но вслух ничего не сказала.

Начали приходить в избу Устиньи Уляшевой одно за другим «казенные письма». Бадьельск уже знал, что это такое. Они не были похожи на солдатские треугольники. Они приходили в конвертах. И начинались одной фразой: «Ваш сын Александр...», «Ваш сын Степан...», «Ваш сын Павел...». Когда она получила четвертое извещение, тут же, на улице, упала в дорожную пыль. Одна из успокаивающих ее женщин сказала: «Всех не убьют, у тебя же их семеро!»

А «казенки» шли. «Ваш сын Феодосии...», «Ваш сын Сергей...»
Уже весной сорок пятого сообщили измученной, иссохшей от ожидания матери о гибели младшего сына Григория. Через год она умерла. Врач сказал: от горя. Она боялась узнать, что со старшим, Иваном? О нем не было ничего известно и ей, наверное, хотелось, чтобы было лучше так, чтобы была надежда. А сердце не выдержало.

Иван Дмитриевич Уляшев:

А через несколько дней вернулся старший сын Иван. Шел август 1945 рода.

                                                 Я не знаю, о чем у других
                                                 Все выспрашивает птица в осоке,
                                                 Тонконогая птица кулик
                                                 С потревоженным криком высоким.
                                                 У меня все о детстве моем.
                                                 Все о том же огромном поле,
                                                 Где мы с птицей только вдвоем,
                                                 Да война, что окончится скоро...
                                                 И окончилась! Точка! Рай
                                                 На земле наступил небывалый,
                                                 Хоть ложись ты и умирай,
                                                 Слава богу, отвоевались.
                                                           Слава богу...
                                                 И выросли мы,
                                                 Дети самой
                                                           великой войны,
                                                 Но по-прежнему все о ней
                                                 Тонконогая птица в осоке
                                                 Потревоженным криком высоким
                                                 В тишине моих
                                                           детских полей.
                                                 Все о ней, все о ней, все о ней.

Отредактировано Vladimir (09.05.2010 03:05:34)

0

11

7. СЕСТРА О БРАТЕ

Изба старая. Без крыльца. Порог выходит прямо на крепко утоптанный снег. Шебуршит замерзшее белье, вывешенное прямо под окнами на гладкой жерди, на которой летом вывешивают рыбацкие сети. Вспомнились вдруг старые стихи о севере: «Север – лес да вода, да морошка, да висят невода у окошка». Вышла женщина неопределенного возраста, собрала негнущееся, морозное белье; жердь, загремев по бревенчатой стене, сорвалась одним концом с железного крюка, и женщина в нерешительности остановилась с охапкой белья на руках, не зная, идти ли ей в избу или ладить жердь на место? В это время я и подошел. Поднял жердь и с трудом приладил ее на место. Крюк еле держался в прогнившей стене. «Без хозяина, наверное, изба»,– подумал я.

Женщина поздоровалась и спросила, что нужно. Объяснил, что нужно увидеть хозяйку. «Стара она и больна да и разговаривать не будет»,– ответила женщина и пошла в сени.

Я вошел следом. И тут лее сверху, откуда-то из темноты, услышал голос:

– У нас здесь темно, а ступени высокие, подождите, я дверь открою.

В дальнем конце скрипнули двери, и я пошел на тот свет. Женщина с бельем, как потом я узнал – племянница хозяйки, показала глазами на громадную печь с полатями, мол, хозяйка там.

Я спросил шепотом, как называют хозяйку по имени и отчеству. Так же шепотом она ответила, что величают Василисой Ивановной. Но с полатей, из-за ситцевой занавески уже спрашивали:

– Кто ты и зачем пришел?

– Из города,– Василиса Ивановна,– из Сыктывкара.

– Что тебя так далеко занесло?

– Хочу расспросить о брате вашем, Егоре Ивановиче.

За занавеской замолчали.

Я стоял у порога с шапкой в руках и не знал, что делать. Это была первая изба, где забыли предложить стул.

– Галя,– крикнули из-за занавески.

Галя, племянница неопределенного возраста, поняла просьбу. Она подошла к полатям и отодвинула занавеску. В сумраке избы я не разглядел лицо хозяйки, но видел, как она приподнялась на локти и с минуту глядела в мою сторону. И, опускаясь снова на подушку, негромко сказала:

– Ну, присядь.

Я присел за стол и сразу же над ним, на стене увидел желтую фотографию человека в военной форме с командирскими шпалами в петлицах.

– Егор Иванович?– спросил я. Но мне не ответили.

Племянница возилась с чугунами и ухватами! Старушка не шевелилась. Через минуту я не выдержал и спросил снова:
– Где погиб Егор Иванович?

Хозяйка, не подняв головы, вымолвила:

– В Рымынии.

И вдруг хозяйка, как и прежде, не поднимая головы, заговорила:

– Зачем он тебе, господи, наш Егор? Я ответил:

– Василиса Ивановна, ваш брат – герой и надо, чтобы об этом узнали люди. А чтобы узнали, вы должны рассказать мне о нем.

Неожиданно она добавила:

– Это верно, что герой. После гибели прислали нам его орден. Только не помню, как он назывался, этот орден. Знаю, что до войны ни у кого такого в деревне не было.

...Они были молодые тогда, до войны, Егор и его невеста Нина. Он был высокий, застенчивый, она – гибкая и красивая. Ходила в невестах гордая – многие за ней ухаживали, многие добивались ее.

А свела с ума пограничная форма Егора Уляшева. Вернулся он со службы в 1936 году загорелый, белозубый, в разгар сенокоса. Сапоги хромовые, а шинель длинная. Лето, а он в шинели. Снял ее только после того, как прошелся по всей деревне. Свернул ее, перевесил через изгородь, стоит, улыбается, смотрит, как навстречу бежит его родня. Но не видит ее, а видит Нину, идущую через улицу с чуть покачивающимися узкими бедрами, в длинном, до пят сарафане. Отец обнял, мать обняла, сестра Василиса – плачут, а он спрашивает, кто она, вон та, идущая через улицу?

Через неделю, когда в лугах у дальних озер девушки затеяли после работы купанье, он устроил с дружком засаду в кустах ивняка.

Знал, что Нина той тропкой пойдет. И она пошла этой тропкой. Тут все и решилось.

– Выйдешь за меня?

– Выйду,– ответила она – и пошла босоногая по траве, к копнам.

Однако, Егор никак не хотел: расставаться с формой, которая ему шла. После свадьбы уехал в Ухту и поступил на работу в милицию. Каждую субботу он приезжал в деревню, хрустя портупеей, садился за стол, глядел, как она радостно бегает из сеней в комнаты, из комнаты в сени, топит ему баню, готовит ужин. Удивительное это счастье – жить на свете, быть сильным, молодым, смотреть па жену.

Она входит в избу, в руках – длинные шпаги лука с грядки, из окошка виден низко стелющийся дым баньки. Потом он начинает стягивать гимнастерку с широких и крутых плеч. Босиком по теплой земле, нагой по пояс, он идет через огород в баню, а вся деревня видит и говорит, что Егор приехал, париться идет. Хорошо на свете, на родине, это, брат, не пустыня, где нет ни травинки.

Он знал, что ему придется воевать, на погранзаставе говорили об этом и готовили его к этому, но здесь, в милом его сердцу Бадьельске, среди разлитой вокруг радости жизни, ему в голову не могла и не хотела прийти такая мысль – она была просто невозможна. Через тридцать с лишним лет старая уже и больная Василиса скажет мне: «Убили его в Рымынии...»

А сейчас он в баньке, раскаленной, как плита, хлещет крепкое, молодое тело огненным веником, покрикивает от восторга, хохочет от удали и знает, что через полчаса в белой тонкой рубахе сядет за стол рядом с молодой женой, руки которой нежнее и мягче первой весенней травы.

В полутемной избе, где я сижу над белым неисписанным блокнотом, где на полатях, не двигаясь, лежит больная старуха, картина, представленная мной, кажется невероятной. Далекая солнечная Румыния! На твоей счастливой земле зарыт лейтенант Советской Армии Егор Уляшев...

Егор выходит из баньки, с белоснежным полотенцем на плечах. И вся деревня видит и знает: приехал Егор, в бане попарился, и вон жена его ждет у крыльца. С минуту, чтоб отойти, отдышаться, он радуется прохладному вечернему воздуху. Потом подходит к срубу колодца, берет черепушку, одним взмахом наполняет ее водой и всем лицом прижимается к белой бересте. Напившись, говорит:

– Нет такой воды в Ухте и нигде на свете нет!..

Ранило его в первый же месяц войны. Отлежался, выздоровел. Не знал, что впереди его ждут еще два тяжелых ранения, и не знал, что будет отступать до самой Москвы, а потом пройдет через всю Украину на запад и увидит чужие окровавленные земли...

Я уже писал, что в те годы в глухой деревеньке Бадьельске не было радио. В апреле 1945 года Василисе Ивановне пришло письмо из Ухты от невестки. Невестка писала: «Дорогая Василиса! По радио из Москвы передавали о геройской гибели какого-то Егора Ивановича Уляшева. Не твой ли?

– Потемнело у меня в глазах, закружилось... Но я не поверила письму... А через месяц пришла «казенка».– Василиса Ивановна слезла с полатей, подошла к столу, нагнулась к фотографии и добавила:– Вот с тех пор я его и не видела.

Потом приехала невестка из Ухты и рассказала подробности радиопередачи из Москвы: «Левитан говорил... Марш играли. Потом был траурный салют...»

Москва отдавала последние почести лейтенанту Егору Ивановичу Уляшеву.

Отредактировано Vladimir (09.05.2010 03:07:58)

0

12

8. ВДОВА О МУЖЕ

                                                 Хоронили его река и травы –
                                                 И его смерть становилась
                                                           рекой и травой.
                                                 Хоронили его ветры и песни –
                                                 И его смерть становилась
                                                           ветром и песней.
                                                 Вы слышите –
                                                           реки его текут,
                                                 Значит, он жив!
                                                 Вы слышите –
                                                           песни его поют –
                                                 Значит, он жив!
                                                 Вы слышите –
                                                 горн созывает на сбор?!
                                                 Но вдовы не спят
                                                           по ночам
                                                                     до сих пор.


Из рассказа Анны Егоръевны Уляшевой:

– День, когда он ушел, я хорошо запомнила. Это было 16 августа 1941 года. Молодая еще была, счастливая. Только оправилась и окрепла после родов. Трехмесячная Миля в люльке улыбается несмышлено, а я реву. Чувствую, что вижу своего Егора Федоровича в последний раз. Всем телом, сердцем, руками чувствую, что вот выйдет сейчас из Избы – и кончена моя жизнь молодая.

Но вот видишь, живу до сих пор. Крепок и терпелив человек на земле, он все может, никто другой не может, что может он – ни бог, ни зверь, а человек может! На покос ходила, как цыганка: Mилю в узел, за спину и – в поле. Лежит она в Цветах полевых, смотрит в небо, не плачет. А у меня сердце сжимается, думаю, хоть бы заревела. Нет, молчит, и глаза грустные.

Через год получила письмо, пишет, что не убит, а сильно ранен, лежит в госпитале, в Перми. Писал он мне золотые слова, мол, Пермь-то от Помоздина рядом, если прямиком через леса, не больше двухсот верст...

Я еще в детстве слышала, что наши коми мужики ходили в те края на зимние заработки. Побежала расспрашивать по деревне о дороге. Хотя какая может быть дорога в тайге? Да и расспрашивать оказалось некого. - Кто погиб в гражданскую, кто в эту, кто воевал...

Ночью лежу, думаю; метель за окном воет, а, может, волки? В те годы у нас много развелось этих зверей. Загрызут, думаю, если пойду в такую даль. Думаю, а страху нет. Поднялась. Растопила печь. Пеку шаньги. Соседка согласилась за Милей посмотреть. Чуть рассвело – я бегом со двора, молодая и глупая была. Не знаю, почему бегом, наверно, горячка началась, на полпути к Помоздину меня догнали на подводе. Уложили в сани, укрыли тулупом, повезли назад.

Там он, Егор Федорович мой, в Перми вскоре и умер на больничной койке.

Погиб и его младший брат, Александр Федорович. Красавец был, высокий, статный...

Тот не успел жениться, детей оставить, ничего не успел» Я сейчас покажу его фотографию...

Проводила меня Анна Егорьевна до калитки. Миленькая сухонькая старушка долго еще смотрела вслед, а я шел по той же самой дороге, по которой она тридцать лет назад, обезумевшая, бежала из дому, чтобы дойти напрямик через зимние леса в далекую Пермь к умирающему мужу. Я записал еще одну деталь из ее долгого рассказа: «Не забуду, как в женихах он подошел ко мне. Это было на гумне, где шла молотьба. Пыль витала до неба, грохот стоял от молотилки. Он что-то говорил мне улыбаясь или спрашивал, я ничего не слышала, но кивала, кивала, ведь говорил-то он что-то очень хорошее. Когда я его обняла за голову, как маленького, увидела, что все его волосы, густые и непокорные, напутались в колосьях... Такая жаркая работа у него была. Он подавал снопы в барабан. Долго я эти колоски из волос выпутывала...»

Из рассказа Феклы Кондратьевым Уляшевой

– Сын-то мой, Николай Семенович, я говорила, восемнадцати лет пал на Отечественной, а муж, Семен Федосеевич, вернулся, но так он был весь изранен, что вскоре после возвращения и умер. Но все твердил одно и то же; и трезвый, и если выпивши, что он родился в рубашке. Какой солдат в последний миг жизни не думает о своем далеком доме, жене или детях? А я, мол, это все увидел, можно ложиться на лавку и умирать. Хотя с этой лавки он без посторонней помощи и подняться уже не мог.

Однажды летом велел мне открыть окно. За! всю войну я ни разу не открывала. Боялась, вдруг воробей или ласточка, или еще какая птица на подоконник сядет. А это плохая примета. Жди плохих вестей с фронта...

Открыла я ему окно, он приподнялся на локти. Глянул на улицу, на деревья и заплакал. Я сижу, делаю вид, что не вижу. А он успокоился и говорит: «Спасибо тебе, Фекла, спасибо...» За что они благодарил? Или за то, что я дождалась его, или за то, что окно открыла? Или за то, что я за ним, как за малым дитем, ходила? Так ведь он немощный и больной был мне мил так же, как и здоровый, если нe больше.

Стыдно мне было от своей радости. Иду в лавку, сияю. Ведь почти все погибли. А мой нет. На пальцах одной руки можно было сосчитать тех мужей, кто вернулся с битвы: Митрöй Иван, Паня Прокö, Егор Иван, да и мой!

Когда я его повела в баню, по прибытии раздела, чуть не закричала – так было изуродовано его худое тело: через грудь большой рубец, на спине два ожога и бедро насквозь прострелено. Это, говорит, на Курской дуге – и показывает на грудь, а в спину – уже на немецкой земле, уже весной, в теплынь, когда деревья в листве. Деревня немецкая как деревня, почти как наша, только дома другие, каменные с маленькими окошками. А коровы так же мычат, и овцы так же блеют, а трава так же как в Бадьельске, пахнет... Это, говорит, меня очень удивило.

Хоронили его всей деревней: женщины, старики, дети... Если он живой принадлежал только мне, и за ним ходила одна, то теперь за ним шли все.

Война окончилась, а провожали в последний путь воина, солдата. Будто последняя пуля нагнала его уже здесь, в родной деревеньке.

Сейчас Фекла Кондратьевна нянчит внука, семимесячного Мишу. Ей 69 лет. Ей кажется, что внук похож то на ее сына Николая, который так и не узнал счастья отцовства, то на своего деда Семена... И то и другое ее устраивает. Все-таки живая память, иная завязь, продолжение рода, фамилии, продолжение жизни.

Отредактировано Vladimir (09.05.2010 03:09:31)

0

13

9. ВМЕСТО ЭПИЛОГА

В маленькой коми деревеньке Бадьельск, затерявшейся в верховьях реки Вычегды, всего 60 дворов. В центре деревни обелиск.
Белеет он среди русых трав, а зимой – белого снега. Под словами «Вечная слава павшим за Родину!» длинный, не дающий мне покоя список Уляшевых.

                                                 Уляшев Афанасий Александрович
                                                 Уляшев Ефим Иванович
                                                 Уляшев Владимир Афанасьевич
                                                 Уляшев Назар Саватьевич
                                                 Уляшев Николай Назарович
                                                 Уляшев Гаврил Николаевич
                                                 Уляшев Пантелеймон Михайлович
                                                 Уляшев Филипп Михайлович
                                                 Уляшев Павел Федосеевич
                                                 Уляшев Егор Григорьевич
                                                 Уляшев Александр Тимофеевич
                                                 Уляшев Василий Анисимович
                                                 Уляшев Иван Никитьевич
                                                 Уляшев Илья Иванович
                                                 Уляшев Николай Семенович
                                                 Уляшев Модест Алексеевич
                                                 Уляшев Федор Алексеевич
                                                 Уляшев Алексей Андреевича
                                                 Уляшев Петр Васильевич
                                                 Уляшев Павел Степанович
                                                 Уляшев Григорий Степанович
                                                 Уляшев Степан Иванович
                                                 Уляшев Алексей Иванович
                                                 Уляшев Павел Ефимович
                                                 Уляшев Иван Григорьевич
                                                 Уляшев Алексей Федосеевич
                                                 Уляшев Николай Ефимович
                                                 Уляшев Егор Терентьевич
                                                 Уляшев Михаил Александрович
                                                 Уляшев Семен Кириллович
                                                 Уляшев Василий Степанович
                                                 Уляшев Степан Пантелеймонови
                                                 Уляшев Илларион Филиппьевич
                                                 Уляшев Илья Филиппьевич
                                                 Уляшев Прокопий Семенович
                                                 Уляшев Николай Степанович
                                                 Уляшев Василий Федорович
                                                 Уляшев Алексей Федорович
                                                 Уляшев Егор Федорович
                                                 Уляшев Александр Федорович
                                                 Уляшев Иван Васильевич
                                                 Уляшев Федор Васильевич
                                                 Уляшев Степан Семенович
                                                 Уляшев Николай Семенович
                                                 Уляшев Александр Андреевич
                                                 Уляшев Григорий Васильевич
                                                 Уляшев Вениамин Егорович
                                                 Уляшев Алексей Егорович
                                                 Уляшев Про копий Егорович
                                                 Уляшев Алексей Иванович
                                                 Уляшев Максим Михайлович
                                                 Уляшев Василий Кириллович
                                                 Уляшев Егор Иванович
                                                 Уляшев Николай Васильевич
                                                 Уляшев Тимофей Иванович
                                                 Уляшев Кирилл Федорович
                                                 Уляшев Иван Архипович
                                                 Уляшев Иван Деомидович
                                                 Уляшев Иван Петрович
                                                 Уляшев Василий Петрович
                                                 Уляшев Федор Иванович
                                                 Уляшев Егор Михайлович
                                                 Уляшев Александр Алексеевич
                                                 Уляшев Степан Алексеевич
                                                 Уляшев Павел Алексеевич
                                                 Уляшев Сергей Алексеевич
                                                 Уляшев Феодосии Алексеевич
                                                 Уляшев Григорий Алексеевич
                                                 Уляшев Дмитрий Васильевич
                                                 Уляшев Яков Иванович
                                                 Уляшев Михаил Иванович
                                                 Уляшев Егор Михайлович
                                                 Уляшев Петр Васильевич
                                                 Уляшев Иван Васильевич
                                                 Уляшев Михаил Федосеевич
                                                 Уляшев Алексей Григорьевич
                                                 Уляшев Саватий Васильевич
                                                 Уляшев Вениамин Александрович
                                                 Уляшев Викентий Максимович
                                                 Уляшев Егор Павлович
                                                 Уляшев Василий Михайлович
                                                 Уляшев Серафим Михайлович
                                                 Уляшев Александр Михайлович
                                                 Уляшев Изосим Васильевич
                                                 Уляшев Степан Васильевич
                                                 Уляшев Михаил Васильевич
                                                 Уляшев Тимофей Васильевич
                                                 Уляшев Егор Григорьевич
                                                 Уляшев Василий Сергеевич
                                                 Уляшев Семен Модестович
                                                 Уляшев Михаил Модестович
                                                 Уляшев Ефим Иванович
                                                 Уляшев Алексей Петрович
                                                 Уляшев Иосиф Григорьевич
                                                 Уляшев Серафим Васильевич
                                                 Уляшев Ефим Васильевич
                                                 Уляшев Егор Дмитриеви
                                                 Уляшев Виктор Модестович
                                                 Уляшев Тимофей Иванович
                                                 Уляшев Иван Павлович
                                                 Уляшев Семен Иванович
                                                 Уляшев Алексей Васильевич
                                                 Уляшев Иван Тимофеевич
                                                 Уляшев Николай Васильевич
                                                 Уляшев Микей Федотович

Я хочу, чтобы читатель в какой-то степени испытал то, что почувствовал я там, у обелиска. За каждым, именем – живой человек, который жил и этой деревне, где всего 60 дворов. Нет такого двора, куда бы не входил почтальон с воинским извещением о гибели отца, брата, мужа или сына...

Ваш сын Николай, Иван, Алексей, Семен, Тимофей, Виктор, Прокопий, Егор, Ефим, Иосиф, Михаил, Серафим, Василий, Тарас, Степан, Александр...

Здесь, в этих избах, они родились. Здесь ходили в школу, работали, женились, рожали детей, а многие не то, что жениться, поцеловать своих невест не успели. Война разбросала их по всей Европе. Воля людей, уважение к их памяти верш ли им покой на родной земле. Фамилии начертал под стеклом детским почерком. Глядел я на этот почерк и видел другой – официальный сухой почерк «похоронок»...

А похоронены Уляшевы
                                                 под Москвой,
                                                 Берлином,
                                                 Кенигсбергом,
                                                 Сталинградом,
                                                 Калининым,
                                                 в Крыму,
                                                 на Волыни,
                                                 Карельском перешейке,
                                                 в Румынии,
                                                 Польше,
                                                 Венгрии,
                                                 Чехословакии...

0

14

10. ПРАВО НА БЕССМЕРТИЕ

                                                 Зашумели деревья реки Вычегды:
                                                 Какая нам, какая нам от этого выгода,
                                                 Если под сенью нашей благословенной
                                                 Вырастет не клюква, а могила братская,
                                                 Если не лось затрубит утром весенним,
                                                 А хриплая песня родится солдатская?!
                                                 Горчит во рту черемухи ягодинка...
                                                 Память – светлая в соснах тропинка
                                                 Вьется, усыпанная иголками колкими.
                                                 То тихое эхо, то – гулкое, громкое!–
                                                 Хоть крикни по-русски,
                                                 Хоть крикни по-коми.

В поисках крестьянина Филиппа Уляшева, по некоторым сведениям являвшегося свидетелем расстрела героини гражданской войны Домны Калиновой, я в конце лета прошлого года очутился в деревне Бадьельск.

Я долго бродил по полям, уставленным скирдами белой соломы, глухими проселочными дорогами. Стояла тихая предосенняя пора перезревших и упавших трав, изобилия ягод и густой тишины, такой, что громко, как выстрел, ломался сухой сучок под сапогом.

Я знал по книгам, газетным статьям, что эти глухие проселочные дороги были огненными тропами гражданской войны, Изваильская волость, до которой от Бадьельска рукой подать, вписала одну из самых ярких страниц в историю гражданской войны в Коми крае. Около 30 коммунистов после отхода красногвардейских отрядов в 1919 году организовали партизанский отряд. Семь месяцев, поддерживаемые местными крестьянами-бедняками, они отбивали атаки белогвардейского полка.

26 ноября 1919 года белогвардейцы захватили Изваиль и учинили расправу над партизанами.

Вот их имена:

Уляшев Дмитрий Дмитриевич – председатель партийной организации.
Уляшев Егор Дмитриевич – начальник разведки отряда.
Уляшев Петр Дмитриевич – секретарь партийной организации.
Уляшев Алексей Иванович – командир партизанскаго отряда.
Уляшев Николай Иванович – член исполком Изваильского Совета, партизан-разведчик.
Уляшев Петр Тимофеевич – командир группы.
Уляшев Афанасий Афанасьевич – инструктор отряда по обучению военному делу.

– Как тебя зовут?– спросил я шестилетнего малыша.
– Слава.
– А фамилия твоя?
– Уляшев.
Вот он, представитель большой семьи Уляшевых, в большой отцовской шапке, оползающей на глаза.

В полдень от школы, где высится большая снежная крепость, слышны голоса шестидесяти Уляшевых, с большими звездами октябрят и красными галстуками, торчащими из-под наспех повязанных шарфов. Они обороняют и штурмуют свою крепость!

А в новой – в самой крайней избе, если входить в деревню с севера – живет один из самых старых Уляшевых – Филипп Савельевич. Ему восемьдесят один год.

Мало осталось тех, кто воевал в гражданскую. Филипп Савельевич – один из них. В молодости он встречался с руководителями Изваильского партизанского отряда братьями Уляшевыми – Дмитрием, Егором и Петром.

...Падал мелкий снег, и очень подморозило. Болела рана, и сразу у глаз начинались кромешные сумерки.

У ног старика лежит собака. Глаза ее спокойны, только изредка вздрагивают уши, как бы подтверждая, что она слышит все, что говорит хозяин! Перед Великой Отечественной войной за перевыполнение плана по сдаче пушнины Филипп Уляшев был награжден медалью.

Всех, чьи имена на обелиске, он знал. Одних он помнил со дня их рождения, у других гостил на свадьбах, с третьими ходил на охоту, а многие из них еще не родились на свет, когда он защищал Советскую власть. Для них он был просто дед Филипп, похожий на Пепа. Они росли, ходили в школу, работали, потом уходили на фронт, и странна ему порой от этого и кажется ему иногда, что живет он на земле вечно.

Звенит тихо осинник, глухо клубится над болотом туман, громко вспорхнет глухарка. Тайга ему кажется бескрайней. До избушки своей он идет около 20 верст, а от нее еще дальше – бить дичь и белку. Он исходил уже все поляны и топи, болота и ельники, спал на сухом мху, ему знакомы все запахи этой земли – и сильный запах смородины, и густой– соснового бора, запахи земли, за которую пролито столько крови и здесь на этих дорогах, и далеко от нее, так далеко, что и воображения не хватит, чтоб представить эту даль.

...Однажды Эмма Константиновна Уляшева, учительница местной школы, пригласила его на пионерский сбор. Он одел белую косоворотку, довоенного покроя пиджак. Слушали пионеры Уляшевы рассказ старого партизана Уляшева о погибших красногвардейцах и красноармейцах Уляшевых...

Отредактировано Vladimir (09.05.2010 03:00:49)

0


Вы здесь » Бадьёльйывсаяс - Бадьёльские » Великая Отечественная Война » Виктор КУШМАНОВ. УЛЯШЕВЫ


Создать форум