Бадьёльйывсаяс - Бадьёльские

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Создать форум

В ЗЫРЯНСКОМ КРАЕ

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

С.И. Сергель.
        В зырянском крае.

   В своей книге автор пишет, что побывал в Коми Крае В 1914 г. Вероятно это ошибка или вымысел автора, так как исследователями документально установлено, что экспедиция С.И. Сергеля в Верховьях Вычегды состоялась в 1906 году.

   Текст оставлен в авторском изложении.

   Сергей Иванович Сергель родился 23 сентября 1883 г. в местечке Синявка Слуцкого уезда Минской губернии, в семье волостного писаря. В 1894 г. он поступил в Могилёвскую гимназию, закончив её в 1904 г. и проучившись там 10 лет вместо обычных восьми.
   В 1904 Г., окончив гимназию, С. Сергель поступил в Санкт-Петербургский университет на естественное отделение физико-математического факультета в группу, где готовили географов.
   В феврале 1906 г. Сергей Сергель пишет заявление в ЭО РМ с просьбой выделить ему 1000 рублей для сбора коллекций и этнографического обследования зырянского населения, живущего по берегам рек, впадающих в р. Печору в среднем её течении. Обосновывая свою просьбу, он сообщает о том, что в 1903 г. он уже побывал в этом районе, где имел возможность близко познакомиться с местным населением. Далее С. Сергель обязуется собрать коллекции, характеризующие хозяйственные занятия коми (охоту и рыболовство), жилище, домашний быт (утварь, одежда).
   В конце июня 1906 г. он добрался до крупного волостного села Помоздин в верховьях Вычегды. В поисках типичной зырянской деревни, где сохранились архаичные формы традиционной народной культуры, Сергель, по совету местного учителя, направился в с. Бадь-иоль, расположенное в нескольких километрах к западу от Помоздина. В этой деревне он прожил два месяца, занимаясь стационарными исследованиями традиционного образа жизни коми.
   Он участвует в сенокосе и разработке лесной подсеки под поле, подробно описывая не только сам трудовой процесс, но и употребляемые при этом орудия труда, попутно давая общую характеристику хозяйства коми. Немало строк в книге посвящено описанию лесозаготовки, которая в те времена во многих местах коми края являлась главным источником существования крестьян. Поскольку С. Сергель посетил эту территорию в тёплое время года, воочию он мог наблюдать только сплав леса. Однако он даёт подробное и развёрнутое описание всего трудового процесса лесозаготовок, начиная с осени, когда начиналась рубка леса, и кончая весенним сплавом леса.
   Для того, чтобы досконально изучить занимающие одно из главных мест в хозяйственной жизни коми охоту и рыболовство, Сергель решил ближе познакомиться с бытом охотников непосредственно в охотничьих угодьях, расположенных достаточно далеко от деревень. В конце августа, перед открытием осеннего сезона охоты, он купил лодку местной работы, на которой отправился в плаванье к верховьям Вычегды. Как он пишет, целью его было посмотреть, что представляют собой охотничьи избушки. Это путешествие по практически безлюдной местности заняло у него почти двое суток. Его описание вполне проявляет характер С. Сергеля, являвший собой сочетание юношеского романтизма, зрелой мужественности и тонкой наблюдательности.
   В его книге содержатся подробные описания самой вэр-керки и хозяйственных построек охотничьего хутора, а также способов охоты и сопутствующего этому промыслу инвентаря. Всё это сопровождается рисунками охотничьих снастей для лова птиц и зверей.
   За четыре месяца своего пребывания на территории коми Сергель собрал 490 первоклассных этнографических памятников. Во время путешествия он сделал более двухсот уникальных фотографий. По результатам экспедиции Сергель сдал в Э0 РМ рукопись, содержащую описание зырянских построек в Помоздинской вол. Усть-Сысольского у. Вологодской губ., с приложением чертежей, а также подготовил и опубликовал уже упоминавшуюся книгу «В зырянском крае».
   В своих полевых исследованиях Сергей Сергель не ограничился сбором только вещевого материала. Он занимался подробной фотофиксацией наблюдаемых явлений традиционной культуры, сделав более 200 уникальных фотографий. Все они тщательно аннотированы. Сюжеты на фотографиях соответствуют тематическому содержанию вещевых коллекций и записям наблюдений исследователя.
   Коллекция содержит фотографии, запечатлевшие виды деревень, планировку и конструкцию крестьянских дворов, жилья и прочих постоянных и временных построек, виды внутреннего убранства избы. В эту же коллекцию включены фотоснимки, фиксирующие явления традиционной хозяйственной деятельности коми: подсечное земледелие (сжигание леса под пашню, корчевание, сев. жатва), рыболовство (загороди на реках, сушка сетей), сенокошение (виды построек на сенокосе, косьба, точение кос. собирание сена, переноска копен, кладка стога). Интересны фотографии типов зырян различного возраста, мужчин, женщин, детей и сцен их жизни, например, варка обеда в сенокосном становище, отдых в поле, женщина у колодца, мальчик-нянька.
   Несомненно, что С.И. Сергель, даже не будучи профессиональным этнографом, вписал ярчайшие страницы в историю Российского этнографического музея и отечественной этнографии в целом. Во время экспедиции он проявил себя как отважный путешественник, незаурядный исследователь, талантливый писатель. Материалы, собранные С.И. Сергелем. во многом уникальны. поскольку в них зафиксирован пласт в то время уходящей, а в наше время уже ушедшей культуры коми.

                                                                                     Н.И. Ивановская

увеличить

Отредактировано Vladimir (07.08.2008 23:05:33)

0

2

С. Сергель
                                            В ЗЫРЯНСКОМ КРАЕ.

   Правительство Российской империи стремилось к единству государства путем безжалостного обрусения населявших это государство народов. Национальные стремления расчет не принимались, и населенные единым народом территории часто полосовались и в административном отношении распределялись между разными губерниями и уездами. Так было и зырянским краем, одна часть которого составляла окраину Архангельской губернии, другая – Вологодской.
   Незадолго до войны, в мае 1914 года, я сел в Вологде на пароход, шедший к северу.

   Во многих местах заболоченная чаща леса настолько труднодоступно человеку, что последний в лесных областях севера расселился почти исключительно по рекам и речкам. Они являются часто единственными и лучшими путями сообщения – летом в лодке, зимою на санях. Кругом селений лежат поля, и за полями начинается бесконечный лес. Даже грунтовые дороги, с трудом прокладываемые в этих краях, тянутся обыкновенно вдоль рек… Такой характер носят и зырянские дороги.
   В большую воду пароходы от Усть-Сысольска доходят до Усть-Кулома, но пароход, на котором я плыл, застрял на мели гораздо раньше, и мне пришлось перейти на подводу у селения Подъельского. Здесь почва песчаная, сухая, грязи нет. Кругом прекрасный сосновый бор.
   Ночью было холодно. Несмотря на вторую половину июня, к утру трава покрылась инеем.
   В селе Помоздино на Вычегде я решил навести справки относительно более интересного места для наблюдения за жизнью зырян.
   Помоздино – большое и оживленное село. Оно широко раскинулось по высокому правому берегу Вычегды. Место сухое, здоровое, кругом растут сосны, с высокого бугра открывается широкий и далекий вид на приречные луга и окружные леса. Дома и строения жителей, как вообще на севере, обширны, часто двухэтажны. По главной улице проложены мостки. Видна зажиточность и домовитость. Слышится исключительно зырянская речь.
   Школа помещалась в просторном и светлом помещении. В ней работали учитель и учительница, муж и жена. Учитель – русский, учительница – зырянка. Встретили они меня приветливо. В чистой и уютной квартирке закипел самовар, появилось домашнее печение, варение.
   Заговорили о зырянах. По словам учителя, это народ с практическим умом и со значительными художественными склонностями. Но культурному развитию народа большой помехой является требование властей вести преподавание на русском языке. Выполнять это требование целиком невозможно, и зырянским языком пользоваться приходится, но русские учебники очень тормозят дело, особенно на первом и втором годах обучения. Дети смышлены. Часто замечается способность легко овладевать математическим материалом.
   - При данных обстоятельствах не знаешь, чего желать – сохранения ли языка, или скорейшего перехода населения на русский язык. Во всяком случае, зырянам русский язык нужен не менее, чем свой. Перевод русской литературы, хотя бы главнейших произведений, на зырянский язык дело огромной трудности и большого времени. Да и интеллигенция зырянская еще только нарождается. Родной язык нам нужен, чтобы обучить грамоте и русскому языку.
   По словам учителя, такого мнение и самих зырян.
   Когда я спросил относительно типичной зырянской деревни, то учитель, подумав, назвал селение Бадь-иоль, лежащее в нескольких километрах к западу от Помоздино и недалеко от притока Вычегды Воли.
   Сюда я и отправился, захватив письмо к местному учителю.

Отредактировано Vladimir (06.08.2008 22:05:27)

+1

3

Дорога шла полями и небольшими лесками. Бадь-иоль оказалась деревней средних размеров, в которой насчитывалось около сотни домов. Она расположилась на невысоком взгорье, опоясанном кольцом полей. За полями синела кайма лесов.
   Учитель-зырянин жил с семьей в школе. Бадьиольская школа была невелика, но ласкала глаза благоустройством и опрятностью.
   Дверь открылась, и в комнату вошел учитель, еще молодой человек.
   - Учитель Попов, - отрекомендовался он, пожимая мне руку.- Чем могу служить?
   Я изложил Попову, какого содействия у него прошу.
   - Устроим, найдем квартиру и стол, все сделаем.

   В центре деревни вошли в хороший, средних размеров дом. Вышедший навстречу старик хозяин провел нас в летнюю, чистую половину, усадил на лавке и по-зырянски заговорил с учителем. В результате переговоров мне была предоставлена летняя половина дома, полное питание и постель за семь рублей в месяц!
   День угасал, и крестьяне возвращались с полей и из леса домой. Кто брел пешком, кто сидел на лошади, волоча за собой патриархальную волокушу. У хозяина во дворе, как и у соседей его, уже вился дымок из маленькой закоптелой баньки. Когда вся семья собралась, сначала пошли в баню мужчины. Через полчаса они вышли из нее все красные, как вареные раки, в чистых полотняных домашнего изготовления рубахах и штанах, неся в руках веники и снятую одежду. Затем парились женщины. После бани вся семья собралась в своей, зимней половине, у обеденного стола.
   В моей, летней половине, было чисто и светло. Пол, стены, потолок белели свежим деревом, печь еще не успела почернеть. Небольшая дощатая перегородка отделяла маленькую комнату-горелку. В большой комнате вдоль стен были устроены широкие лавки, и в левом углу находился стол.
   Свет в изобилии лился в комнату через шесть окон, из которых три выходили на юг и три на запад.
   Заходившее солнце изукрасило комнату ярко-розовыми бликами, в открытые окна несся аромат полей и леса. Когда же солнце ушло за синюю ленту тайги, запад расцветился целым морем алого огня. Уже давно все поужинали, давно затихли мелодические голоса хозяек, певуче где-то звавших из лесу коров. Алый же свет неба только передвинулся к северу и разлился по нему розовым огнем. Приехавшему из средней России не верится, что уже поздно, и только взглянув на часы, убеждаешься, что время переваливает за полночь, и что скоро опять появится солнце. Спит не вся деревня. Из конца ее доносится стройный хор девических голосов. Песня звучит чрезвычайно красиво, мелодия льется свободно и гармонично. Толпа девушек проходит по улице мимо окон и скрывается за поворотом селения. Песня замирает вдали. В доме напротив звякнула дверь, и молодой парень со всех ног пустился бежать вдогонку за девушками.

увеличить

увеличить

увеличить

увеличить

Отредактировано Vladimir (08.08.2008 22:01:02)

0

4

Настоящим хозяином дома, где я жил, был семидесятилетний старик Вась-Иван Уляшев. Вась-Иван по-русски значит Иван Васильевич. Таким образом, у зырян сначала ставится отчество и уже за ним собственное имя. Вась-Иван был крепкий, хорошо сбитый старик, добровольно выполнявший еще некоторые хозяйственные работы и в пропаривании в бане не отстававший от молодых. Вась-Ивану в крепости не уступала его старуха. Оба старика, являясь главами семьи, не входили во все мелочи хозяйства и ведали общим руководством его. Текущая злоба дня с ее заботами лежала на сыне старика, Иван-Терентие, сильном и сухом мужике лет сорока.
   Терентий смотрел неторопливо и зорко, на голове имел шапку черных волос и черную же бородку и всегда работал. Не работал лишь тогда, когда ел или спал. Ел мало, водки совсем не пил, но любил после работ выпить черного и густого сусла.
   Жена у него была приветливая и ласковая женщина, тоже всегда чем-нибудь занятая: то шитьем, то тканьем, то сбиванием масла, то в поле. У Терентия было четверо детей. Старшему сыну минул шестнадцатый год. Он учился в Усть-Сысольске в городском училище, летом же работал наравне с отцом в поле и лесу. В этой семье я прожил довольно долго и за все время не слышал ни одной ссоры, ни одного звука в повышенном тоне.
   Терентий отбывал воинскую повинность и хорошо говорил по-русски. Все остальные понимали только зырянскую речь.
   Это были типичные зыряне. Нельзя сказать, чтобы их облик очень резко отличался от облика великорусского крестьянина. Многовековая жизнь рядом несколько сдвинула с места характерные черты лица того и другого, привела к некоторому взаимному смешению крови. Но все же некоторые отличия заметны. Так, хорошо выражены умеренная скуластость лица и косой разрез глаз. Как и полагается финскому племени. Но у многих зырян и эти черты совершенно сглажены. И даже опытный глаз не в состоянии признать такого зырянина за человека желтой расы. Да иначе и быть не могло. Раньше этот народ жил много южнее. Об этом свидетельствуют зырянские названия рек, с которых зыряне были вытеснены наседавшими на них русскими. По-зырянски «ва» значит вода, река. Например, Вычегда по-зырянски называется Ежва, то есть желтая (мутная) река. Таких названий на «ва» есть много - Колва, Сылва, Кожва, Нева и другие. Некоторые даже слово Москва считают зырянским, так как «мöс» значит у зырян - корова, «ва» - вода, и вместе получается коровья река.
   Очень сближает зырян с русскими костюм, целиком взятый от последних. Русские рубахи, сарафаны и даже пиджаки и кофточки носятся повсеместно. Однако имеются кой-какие остатки национального костюма. Отправляясь далеко из дома, некоторые зыряне одевают «лаз». Это удлиненный, прямоугольный кусок кожи с вырезом в средней части. В вырез продевается голова. И обе половины лаза закрывают грудь и спину до пояса, к которому привязываются углы лаза. Красивы у зырян шерстяные чулки, одеваемые поверх штанов и подымающиеся до колен. Чулки вяжутся из цветной шерсти так, что кругом получается красивый, яркий орнамент. Как у большинства северных народностей, - геометрический. Таковы же рукавицы. На ногах мужчины иногда носят «кэты» - кожаную обувь вроде туфель.
   Постройки зырян схожи с постройками живущих на севере русских. В селении Бадь-иоль. как и во многих других селениях этого народа, часть построек расположена в два ряда. Образуя улицу, остальные же строения раскинулись в беспорядке по сторонам от улицы. Усадьбы одна от другой изгородями не отделены. Первое, что бросается в глаза, - это большие размеры построек. Посмотришь на них снаружи, и невольно думается: вот дворцы-то! Вот где простор, и свет, и воздух! Но, войдя внутрь, убеждаешься, что эти действительно обширные помещения использованы крайне нецелесообразно, и поэтому, при видимом просторе, жить в них часто бывает тесно.
   Для основной зырянской постройки характерно, прежде всего, наличие двух половин в жилом помещении - зимней и летней - и затем непосредственное примыкание к последним сарая, хлевов и конюшни. Гумно, овин, амбар, погреб и баня стоят отдельно, причем бани разных хозяев иногда возводятся в одном месте, образуя своеобразный банный городок.
_

Отредактировано Vladimir (06.08.2008 22:07:18)

0

5

Что же представляет собой дом Терентия Уляшева?
   С крыльца, находящегося посредине дома, входят в просторные сени. Из сеней дверь вправо ведет в зимнюю половину, дверь влево - в летнюю, и дверь прямо против входа связывает сени с задними пристройками - сараем и помещениями для скота. Внутри обе половины устроены сходно. В зимней, слева от двери поставлена печь. Это - обыкновенная русская печь, может быть, немного превосходящая ее размерами. Печь - своего рода святилище дома. От нее исходят сытость, тепло, уют. В ней весело пылает по утрам огонь, из нее выходят вкусные шаньги, щи и жареная дичь, на печку забираются, промокнув и продрогнув на работе. Печь - это тот очаг, который стал обозначением семейного уюта и домовитой оседлости.
   Печь в Бадь-иоле и во многих других селениях складывается не из кирпичей, но сбивается молотками из глины, для чего предварительно из прочных плах устраивается форма ее. Когда сбивается такая печь, то по деревне широко разносится веселое, частое перестукивание березовых молотков. Для того же, чтобы будущей печи всегда всего было довольно, на время работы на «под» ставятся сметана, хлеб, рыба и другая снедь.
   Рядом с печью имеется дверь, ведущая в подполье. В этом отношении зыряне оказались стоящими выше русских, у которых в подполье проникают через закрываемое крышкой отверстие в полу, и в которое падают не только медведи на березовой клюке, но и люди. Вдоль стен укреплены скамьи, в углу поставлен стол. На полатях лежат овчины, одеяла, подушки. На воткнутых в стены деревянных гвоздях висит одежда.
   О летней половине дома уже говорилось. Она устроена по тому же плану. В ней живут летом. В это время зимняя половина служит кухней.
   К задней стене дома примыкает двухэтажная хозяйственная пристройка. Верхний этаж ее служит сараем, здесь складывается сено, здесь же помещаются летом сани, висят банные веники, белеет полог. Под ним спят в теплые ночи, спасаясь от домашних паразитов и комаров.
   Под сараем находится хлев для коров и стойла для лошадей. Кроме того, в одном из углов нижнего этажа ставится «гид» - сруб, хлев для овец. В очень сильные морозы сюда переводят и крупный скот, особенно тельных коров. Такая близость жилья и скотного двора, конечно, неудобна. Может быть, это пережиток того времени, когда человек и скот жили совсем в одном помещении, но теперь общая стена в такой постройке скоро подопревает, и в дом проникают запахи хлева и многочисленные мухи.
   В сарай въезжают по широкому настилу, в хлев имеются особые ворота. Крыша у дома односкатная, если не считать за другой скат крышу сарая.
   В селении Бадь-иоль сохранилось еще несколько курных изб. Потолок в них устроен сравнительно высоко, и дым выходит через "дыма-волэк" - особое отверстие в стене под потолком. Когда топится такая печь, дым наполняет помещение от потолка до определенного уровня, примерно, немного ниже высоты человека среднего роста и уже ниже не опускается. Приходится ходить, согнувшись под непроницаемым сизым облаком.
   Из других построек интересны баньки - «пывсян». Все они курные. Огонь разводится в печурке, сложенной из дикого камня в виде свода. Во время топки языки пламени свободно прорываются меж камней, дым выходит в отверстие в стене или в приотворенную дверь. Когда камни накаляется. «Дыма-волэк» закрывается дощечкой, огонь тушится. В баньке не столько моются, сколько парятся, поливая воду через веник на печурку и затем нещадно хлеща себя этим веником. Получаются, надо сказать, отличная очистка пор кожи выпотеванием и общая дезинфекция кожи. Но не всякое сердце выдерживает такую температуру. Даже зимою, в жестокий мороз, после парения зыряне выскакивают на снег и катаются по нему голые, не ощущая некоторое время холода. От него защищает плотный слой пара по всему телу, являющийся плохим проводником тепла. Невольно вспоминается запись летописца Нестора, сделанная около тысячи лет тому назад, который писал о славянах, что они в бане «хвощутся, дондеже еле живы вылезут».
   В бане очень хорошо очищаются белье и одежда от паразитов. Для этой цели в стены вбиты деревянные гвозди - «тув». На гвоздях развешиваются одежда и белье, и пар убивает паразитов.
   Как в рассмотренных постройках, так и в гумне, в овине, в амбаре и погребе бросается в глаза умение зырян в своей лесной стране обходиться без железа. Вместо дверных петель дверь часто прилаживается к вертикально укрепленному и вращающемуся вместе с дверью столбику. Вместо дверных ручек и клямок применяются остроумно придуманные деревянные запоры и засовы. Чтобы не тратить гвоздей на сколачивание ступенек к некоторым хозяйственным постройкам, таковые высекаются в цельном бревне.
Во многих дворах к дому прикреплен вертикально стоящий высокий шест с флюгером на конце. Флюгер обыкновенно имеет форму утки и делается из бересты. Называется он здесь «сорочка». Несмотря на расспросы, никто не мог мне объяснить, почему везде красуется утка. Можно думать, что когда-то с уткой у зырян были связаны какие-то особые представления, например, что утка является родоначальником зырянского народа. Самое представление уже давно исчезло, но внешнее выражение его продолжает жить в виде украшения двора, иногда в форме деревянной солонки.
   Колодцы устраиваются посередине деревни. У некоторых есть колодцы во дворах. Воду черпают берестяным черпаком, привязанным древесным же материалом к длинному шестику.
   Жилые помещения и дворы содержатся чисто. Но отхожих мест нет, и вместо них пользуются хлевами.
   Средства передвижения бадьиольцев крайне просты. Телег очень мало. Во всеобщем употреблении волокуша - «вуж-додь», состоящая из двух оглобель с загнутыми кверху задними концами и здесь скрепленных одна с другою поперечиною. На волокушу кладется груз, человек сидит на лошади. Свесив ноги на одну сторону. Волокуша в здешней болотистой и бездорожной местности, действительно, подходящее средство передвижения. Экипажем для поездок в волость служит «одноколка». Это - та же волокуша, но поставленная на пару колес. Здесь на ней устраивается маленький настил, на который кладется подушка. Зимою пользуются санями.

увеличить

увеличить

увеличить

Отредактировано Vladimir (07.08.2008 23:09:21)

0

6

На верхней Вычегде, на Ижме и Печоре с их притоками значитетельная, иногда главная часть дохода в крестьянском хозяйстве, получается от охоты и рыболовства. Последний промысел имеет наибольшее значение на средней и нижней Печоре, где ловится отличная семга. Охотою занимаются, конечно, те, кто не идет в лесорубы. Многие бадьиольцы - охотники. Летом они крестьянствуют, зимою - охотничают. Каждый охотник имеет свой охотничий участок, в пределах которого и работает. Заход в чужой участок воспрещается. Участки бадьиольцев расположены по реке Воли, на расстоянии десятков километров от дома. Здесь каждый охотник имеет на берегу речки охотничью избушку - «вэр-керку». В ней он живет, примерно, с конца августа по конец января, когда приезжает домой попраздновать, и затем - с января до конца зимы. Зыряне охотно уходят в свои избушки. Они любят охоту это их старинный, дедовский промысел, раньше притом и единственный, и охотничья жизнь является для них работою по призванию. А ведь работа по призванию лучший праздник для человека.
      Более энергичные и беспокойные уходят лесовать далеко от дома на Урал. Погружают на нарты (легкие санки на широких полозьях) припасы и теплые одеяла, и небольшой артелью, на лыжах, волоча за собой нарты, идут по компасу дремучими лесами туда, где много белки, горностая, куницы, где можно промыслить и черно-бурую и голубую лисицу, и при удаче редкого уже соболя.
      Ночуют в лесу у костра, разгребая снег и завернувшись в овчинные одеяла. Чтобы было теплей ногам, нижняя часть одеяла шьется из пушистого собачьего меха и сшивается вдвое, так что получается мешок, в который охотник и забирается ногами и нижней частью туловища.
      Огонь в таких случаях кладется по особому способу. Берутся два бревна, в них вырубаются желобки, в желобки помещаются сухие стружки и поджигаются. Затем одно бревно кладется на другое так, что сухие стружки оказываются между бревнами. Такой огонь горит долго, почти всю ночь, около него тепло и удобно спать. Это называется «надья».
В конце августа я решил посмотреть, что представляют собой охотничьи избушки. Для этого купил за несколько рублей в Помоздине лодочку местной работы, погрузил в нее необходимые припасы и одежду и отправился в плаванье к верховьям Вычегды.
      Лодка эта - «пыж» - была сделана из пяти тесин. Самая длинная, с загнутыми вверх концами, служила днищем и остовом для носа и кормы. Остальные четыре образовали бока, по две с каждой стороны. Форму лодки давали внутренние дуги. В общем, она отличалась легкостью, была узка, очень мало подымалась над водой и сильно качалась. Но зато она хорошо скользила по воде, и для опытного лодочника с ней все быстрины были проходимы. Ими богата верхняя Вычегда, как, впрочем, верховья и многих других рек. Выгрестись по этим быстринам трудно, надо упираться в дно. Чтобы не стереть лопасть весла о камни, на конец ее набивается железка с двумя остриями. Эти последние не дают веслу скользить по гладкому, часто каменистому дну.
      Итак, в один из дней конца августа я оттолкнул лодку от берега и поплыл к северу. Скоро село Помоздин скрылось за поворотом Вычегды. Миновав еще одну деревню - Вольдин, вступил в почти безлюдную часть реки. Только на правом притоке Вычегды, на Чери Вычегодской (Ежва-Чер), имелось впереди селеньице, официально называемое Кузь-Слудобожское, но на месте носящее имя Онисиван. В нем пять дворов. Оно было основано зырянином Иваном Анисимовичем (Онись-Иваном), по которому и получило название. Иных поселков за Вольдиным не было. Лишь кое-где по берегам имелись охотничьи избушки.
      День выдался тихий, мягко-серенький. Сквозь полупрозрачную легкую вуаль облаков просвечивало осеннее солнце. По берегам реки тянулись сенокосы со сложенными на них стогами сена, за сенокосами начинался смешанный лес и дальше хвойный. В некоторых местах лес вплотную пододвинулся к воде, и река здесь, текла меж двух зеленых стен. Замершие ели до последней веточки отражались в воде. Из темно-зеленой хвои выступали ярко-оранжевые березы и огненно-красные рябины. Желтые искры пижмы свешивались над водою, словно любуясь собой в зеркале реки.
      Не везде река так тиха. Иногда она ускоряет свой бег и, образуя прихотливые излучины, подрезает один из берегов. Она жмется и передвигается в сторону выгнутого берега, оставляя на противоположном берегу желтые песчаные косы. Подмываемый же берег нависает над крутящимися струями и обрушивается в реку вместе с елями и березами. Одни деревья еще лишь склонились к воде, другие уже треплются в ней ветками и листвой.
      Когда начало смеркаться, пристал к каменистой косе. Собрав дров и разведя костер, подвесил на огонь котелок с варевом. В сгущавшейся темноте пропадали очертания отдельных деревьев, и под покрывалом ночных туч лес казался черной и неясной громадой. Скоро стала черной и невидимой река. Только едва уловимое журчание напоминало о ней, почти не нарушая поразительной тишины осенней ночи.
Подкрепившись при свете углей потухавшего огня кашей с маслом, улегся поудобней в лодке и заснул.
      Глухою ночью меня разбудило пение. Приподнявшись, увидел, что среди черной, как сажа, ночи, рдеет струящаяся река и кроваво-красные вырисовываются прибрежные кусты и ели. Из-за поворота доносилось стройное пение. Все большее и большее пространство реки загоралось ярким светом, и вот из-за мыса показалось яркое пламя. Три лодки бесшумно скользили вниз по реке - рыбаки лучили рыбу. Лодки плыли рядом. На средней горел огонь, и в носовой ее части стоял старик с острогой в руках. В боковых лодках сидели на кормах два рыбака и пели какую-то протяжную песню. Облитая заревом группа проплыла мимо меня и скрылась за изгибом реки, но долго еще слышались пение и всплески весел.
      За ночь тучи разошлись, и утром все улыбалось под лучами ласкового солнца. Кругом все зеленело, голубело, горело оранжевым. Желтым и алым огнем. Около полудня проехал мимо одной охотничьей избушки. В ней еще никого не было, и я поплыл дальше. Река между тем теряла свои притоки и мельчала. Дно из песчаного становилось каменистым, и железный наконечник моего весла нарушал мирную тишину реки, гулко сдвигая камни с их мест. Начинали попадаться небольшие каменные гряды, заставлявшие больше напрягать мышцы и внимательно оглядывать русло.
      Под вечер впереди показалась вторая охотничья избушка, приютившаяся на высоком берегу между стеной леса и обрывом над рекой. На звук перекатываемых веслом камней вышел из вэр-керки ее хозяин - пожилой зырянин с копной волос на голове и с клочковатой бородой. На нем была пестрая домотканая рубаха, белые холщевые штаны и «кэты». Зырянин вышел на обрыв и с удивлением смотрел на незнакомца, подплывавшего в лодке к его берегу.
      - Лок - шойтчи! - крикнул он мне, когда я поравнялся с его вэр-керкой.
      «Лок - шойтчи» является обычным приветствием у зырян и дословно значит - «иди - отдохни».
      Я ввел лодку в маленькую бухточку и по высеченным в обрыве ступенькам поднялся наверх. 
      - Заходи, ночуй, - кивнул он мне на свою избушку.
      Я охотно согласился. Вытащил лодку повыше на берег и поднял необходимые вещи на обрыв. На самом его краю теплился огонь с приспособлением в виде рогулек с поперечиною для подвешивания котелка и чайника. От огня узенькая и коротенькая тропинка вела к избушке.
      В нескольких шагах от избушки вдоль откоса стоял «житник» - маленький амбарчик для разных припасов и вещей. В другую сторону от избушки, среди густой травы, приютилась миниатюрная банька. Около вэр-керки была небольшая будка для собаки.
      Этот отшельнический охотничий хуторок был очень привлекателен. Позади возвышалась буйная чаща леса, полная влажного аромата и таинственного сумрака. Внизу, у ног, вилась и уходила вдаль зеркальная лента реки со склоненными над нею зелеными елями и оранжевыми березами. По их вершинам скользили последние розовые лучи заходившего солнца. Воздух был на диво чист и свеж. В лесу перекликались птички. Над дальним холмом плавающей точкой реял зоркий ястреб. Всплеснувшая рыба пустила по тихой воде ряд разбежавшихся кругов.
      Здесь полно ощущалась нетронутая могучая природа. Ее спокойные красота и мощь приводили в равновесие внутренний мир человека. Здесь не было раздражающих мелочей обыденной жизни, и эта цельность, вероятно, как раз и была заманчивой для охотников: некоторые из них весь год проводили в своих лесных участках.
__

увеличить

увеличить

увеличить

Отредактировано Vladimir (07.08.2008 23:16:06)

0

7

Повесив над огнем котелок и чайник, занялся осмотром построек.
   Через сени прошел в самую вэр-керку. Направо от двери была глинобитная печь с топкой по-черному, то есть без трубы для дыма. Последний выходил через особое отверстие в стене, закрытое, пока печь не топится, деревянной заслонкой. От печки вдоль по правой же стене до угла тянулись полати для спанья, устроенные довольно низко, почти на уровне обыкновенной кровати, так как выше стены были покрыты копотью. По левой стене от входа и по противоположной ему были прилажены широкие скамьи для сиденья. В левом углу стоял стол. На полатях лежали овчинное одеяло и подушка. По стенам были развешаны одежда и охотничьи принадлежности. Каравай хлеба лежал на столе, а около него стояла солонка, сплетенная из берестовых полосок. Кругом ныли комары.
   - Сейчас их выгоним, - сказал хозяин, растапливая печь.
   Из печи повалил клубами седой дым. Языки красного пламени вырывались вместе с ним из печного хода и бесшумно лизали его черные края. Скоро верхняя половина керки скрылась в мощном пласте дыма, слегка волнующееся основание которого не опускалось ниже определенного уровня. Это позволяло сидеть несколько согнувшись в помещении за столом. В открытую дверь понемногу вылетали комары.
   Житник - амбар - представляет собой срубик с двухскатной крышей, тогда как вэр-керка имеет крышу односкатную. Житник стоит не прямо на земле, но на четырех столбиках, чтобы затруднить проникновение в него мышей. К двери подымаются по ступенькам, вырубленным в целом отрезке бревна. В амбарчике хранились мука и другие припасы. Под крышей лежали лыжи и палка к ним. Здесь же хранятся и веники для бани. Под амбаром лежала «морда» для ловли рыбы.
   В крохотной баньке, прямо против входа, был устроен из камней свод-очаг. Правая половина помещения была занята полком для мытья и парения, на полке лежал берестовый ковш. Снаружи, около двери, висели рамки с силками для ловли горностая.
   Во всех строениях бросалось в глаза отсутствие гвоздей. Части построек скреплялись и связывались одна с другою - при помощи разного рода колец из древесного же материала, путем особой кладки, применением желобов да использованием силы тяжести.
   Пока осматривал строения, поспел мой ужин, и мы перешли в избушку. Из печи дым уже не шел. В глубине ее приветливо золотилась груда раскаленных углей, распространяя по избушке тепло и уют. В дыма-волэк тянулись последние струйки синего дымка. Когда и они исчезли, хозяин закрыл волэк, печь и дверь, и мы уселись за столом ужинать и пить чай. Я спросил охотника, как его зовут.
   - Илля-Вась, - отвечал тот - по-русски значит Василий Ильич.
   Я предложил Илля-Васю разделить со мною ужин. В ответ Илля-Вась со своей стороны положил на стол свежезажаренной рыбы и усердно меня ею потчевал. Пока мы ужинали, солнце опустилось к лесу и нежно озаряло стены избушки последними лучами. Скоро и они пожухли, и кругом стало сумеречно и печально.
   - Нет ли света, Илля-Вась? - спросил я хозяина.
   - Есть, лучина, - отвечал тот, принимаясь за пятый стакан чаю.
   Через несколько минут избушка осветилась горящей лучиной. Для нее имелась особая подставка - «пеша». Это был отрезок нижней части ствола дерева с расходящимися во все стороны корнями. Корни являлись своеобразными ножками. В верхний конец ствола был воткнут кусок железа с веерообразно расходящимися вверх пластинками. Лучина укрепляется горизонтально, ущемляемая одним концом между пластинками железа; противоположный конец горит.
   Лучина в нашей избушке горела очень ярко. От нее было светло, от печи тепло и от ужина сытно.
   Я попросил Илля-Вася показать мне его охотничье снаряжение и рассказать об охотничьем промысле. Илля-Вась без разговоров согласился, и перед моими глазами начала проходить вещь за вещью в сопровождении пояснений их владельца.
   Прежде всего я увидел «пищаль». Это была кремневая винтовка местной работы, причем деревянные части были сделаны самим Илля-Васем. Прихотливая резьба украшала приклад. Ствол был очень малого калибра, и в него могла пройти лишь небольшая дробинка.
   - Почему же вы не покупаете хороших охотничьих ружей. И как можно попасть в белку одной дробиной? - удивился я.
   Охотник ответил, что эти кремневые винтовки у них в ходу исстари, зыряне к ним привыкли и ценят их. Кремневый запал не боится сырости, малый же калибр выгоден, так как для заряда требует мало пороха. С винтовкой всегда носится «тасма» - одеваемый через плечо ремень с ружейными принадлежностями. К тасме подвешивается пороховница, мешочек с кремнями, спирально завитая свинцовая палочка, компас, отвертка, проволока для прочистки замка и мерка для пороха.
   От свинцовой палочки охотники откусывают по маленькой пульке, которыми и заряжаются винтовки. Этою пулькою зырянин должен попасть белке непременно в голову, иначе будет испорчена шкурка. При стрельбе опорою для руки служит «бедь» - нечто вроде копья. Один конец беди оканчивается железным острием, другой расширен в лопатку. Острием охотник шевелит ветви для обнаружения притаившейся белки, лопаткой разгребает снег при ночевках в лесу во время хода на лыжах.
   Лыжи мне были показаны двух родов. «Лямпа» - довольно широкие и недлинные лыжи для хода по сухому снегу, и «лызь» - лыжи того же размера и той же конструкции, но подбитые оленьей шкурой. Последняя облегчает подъем на гору, так как не дает лыже соскальзывать назад и в то же время позволяет идти и при мокром снеге, сильно прилипающем к неподбитой лыже.
   Здесь же мне был показан и оригинальный календарь «пу-святцы». Он представляет собой шестигранную деревянную призму длиною около 18 см и слегка суживающуюся к концам. Посреди она опоясывается бороздкой, делящей пополам призму и вместе с этим каждое из шести ребер. Получающиеся двенадцать полуребер соответствуют двенадцати месяцам. По каждому ребру сделано столько рубчиков, сколько в данном месяце дней. Рубчики, означающие воскресные дни, залеплены воском. Неподвижные праздники в соответствующих местах обозначены разными фигурами.
   Кроме ружья в промысле очень широко пользуются разного рода ловушками, силками и западнями. Они расставляются по тропкам - «путикам». Охотник каждый день обходит, зимою на лыжах, все эти снаряды, снимая попавшихся птиц и зверей. Вернувшись вечером домой, он затапливает печь, ставит вариться ужин и принимается за снимание шкурок. Мясо зверей отдается собакам.
   - Ну, а если вы здесь заболеете? Как и чем тогда лечитесь? - спросил я.
   - А вон у меня целая аптека, - отвечал Илля-Вась, кивнув головой в угол над нарами.
   Там на тонкой жердочке висело несколько пучков засушенных трав. Настои их употреблялись при разных болях; иногда они принимаются внутрь, иногда служат примочками. Здесь же имелись и разные «симпатические» средства, даваемые родными для отвода «дурного глаза», для охраны во время охоты на крупного зверя и для защиты от других напастей. Среди этих средств были: засушенный горностай, шкурка крота «му-ош» (земляной медведь), сгущенный еловый сок и даже камни.
   Затем хозяин рассказал мне несколько случаев из охоты на медведя.
   Один раз он с другими охотниками пошел к берлоге. Начали в отверстия бросать ветки, чтобы заставить зверя выйти. Но зверь вышел из хода, не примеченного раньше, и сразу же навалился на одного охотника, потом на другого. Остальные, увидев огромного зверя, растерялись. Только один опомнился и топором рассек медведю голову.
   В другой раз Илля-Вась на путике увидел медведя в капкане. Он схватил дубинку и хотел ею разбить зверю голову. Но медведь рванулся, оставил в капкане истерзанную лапу и бросился на охотника. Последнему не уцелеть бы, да выручила собака. Она рвала медведя сзади, отвлекала его, охотник же тем временем успел вскочить в лодку и уплыть по реке. Медведь в воду не пошел, и лишь угрожающе суетился на берегу.
   Несколько раз Илля-Вась с другими охотниками ходил промышлять за Урал, волоча со своей собакой за собою нарты. Здесь больше всякого зверя: и белки, и горностая, и лисицы. Чаще попадается олень. Иногда случалось преследовать его по целому дню. Олень изо всех сил спасается, с трудом пробивая себе путь грудью по глубокому снегу, за ним по пятам гонятся на лыжах охотники, стараясь не отстать и не упустить ценную добычу. В гонке охотники разогреваются и, несмотря на мороз, начинают на ходу сбрасывать с себя верхнюю одежду. Тогда один из преследующих подбирает ее. В конце концов олень теряет последние силы и в изнеможении останавливается, отдаваясь горькой судьбе.
   За Уралом ночные привалы охотников посещают иногда вогулы. Гости эти мало приятны зырянам. Как своего рода хозяева территории они претендуют, по крайней мере, на угощение. Лучшим лакомством для них являются ржаные сухари. И вогулы налегают на них с такой энергией, что приходится гостей чем-нибудь выкуривать, чтобы не остаться самим без сухарей. Очень хорошим средством является жаркий костер, которого вогулы не любят, и который действительно «выкуривает» их.
   По рассказам было видно, что Илля-Вась любит свою охотничью жизнь. И хорошо знает лес с его пернатым и пушным населением.
   - Не скучно ли вам бывает в долгие зимние вечера? Ведь день зимою здесь такой короткий? - спросил я.
   - Привык, не скучаю. Да и работы хватает. А то поиграю на сигудэке, вот и веселей станет, - возразил охотник.
   - Это что за сигудэк? - удивился я.
   В ответ Илля-Вась молча снял со стены висевший между одеждой небольшой инструмент, по виду немного напоминающий скрипку.

Отредактировано Vladimir (06.08.2008 22:11:25)

0

8

«Сигудэк» имел три струны, настраивавшиеся в тоне ре-си-соль, то есть подобно гитаре. Смычком служил прутик с натянутыми на него конскими волосами. Илля-Вась настроил инструмент и заиграл. Избушка огласилась простым и мелодическими звуками какой-то песни, немного печальной, напоминавшей что-то очень давнее, минувшее. Илля-Вась играл с чувством, немного склонив к инструменту лохматую голову и прислушиваясь к напеву струн. Я тоже с удовольствием слушал эту игру, хорошо гармонировавшую со светом лучины и с темным лесом за оконцами уединенной избушки. Затем мы улеглись на полатях спать.
   Утром я попросил Илля-Вася показать мне снаряды для лова птиц и зверей. Одни из снарядов еще не были в работе, другие уже стояли на путиках. По узенькой тропинке мы вступили в лес. Утро было серенькое, по небу плыли гряды низких облаков, суливших дождь. Мягкий сумрак и тишина охватили нас в лесу. Ели стояли, как зачарованные, и только высоко вверху плыл по лесу ровный, едва уловимый шум ветра. Под ним мерно кланялись на все стороны острые вершины. Лес был густой, и тропка прихотливо вилась по нему, обходя серые стволы под сводами густых ветвей, пробираясь через узлы мощных корней, прячась в пышных моховых коврах.
   Илля-Вась шел впереди, я за ним. Многие снаряды маскируются ветками так, что не знающий человек легко может и серьезно пострадать от них.
   Когда начались снаряды, охотник останавливался около них и пояснял их действие. Вот между двумя елями горизонтально укреплена еловая тонкая жердочка. Посредине жердочки устроено нечто вроде подковообразных воротец из согнутого прутика. По обе стороны этого прохода к жерди подвешено по красной рябинке, в самом проходе имеется несколько волосяных петель. Рябчик проходит по жерди через проход к рябине и запутывается в силке. Пройдя немного дальше, у дерева на земле увидел небольшой берестяной коробок. Края его были оправлены в рамку с несколькими волосяными петлями. Лежавшее в коробе мясо должно было привлечь к себе горностая. Пробираясь к нему, зверек запутывается в петлях.
   В другом месте на путике была поставлена вертикально рамка с силками, и по одну сторону ее лежал кусочек мяса. Горностай, перебираясь через рамку к мясу, застревает в петлях.
   Еще далее Илля-Вась показал мне западню на горностая, имевшую вид самострела. Она состояла из берестового короба, закрываемого сверху выдвижной крышкой. Крышка выступала из короба длинной рукояткой. Выдвинутая наполовину крышка натягивает тетиву лука и удерживается в таком положении системой деревянных палочек. В коробе лежит мясо. Пробираясь к нему, горностай задевает палочки, упор крышки разрушается, и она, под нажимом тетивы, захлопывает зверька в коробе.
   Другой вид западни состоял из двух плах, лежавших одна над другой. Один конец верхней плахи был приподнят и удерживался в этом положении неустойчивой системой палочек. К одной из них был привязан кусочек мяса. Хватая его, горностай разрушает опору верхней плахи, и она прихлопывает его. В другом месте плахи заменялись двумя нетяжелыми бревнышками, лежавшими одно над другим, причем в нижнем имелся желоб.
   Кроме западней, прошли мимо нескольких капканов. Сущность устройства капкана заключается в двух железных дугах, развернутых на путике подобно раскрытой пасти. При ходе по ним зверька дуги смыкаются и схватывают его.
   Один большой капкан был прикован цепью к дереву и предназначался для медведя.
   В одном из снарядов пришлось увидеть рвавшегося из петли зайца. Снаряд этот называется «качан-леч». Он состоит из воткнутой вертикально в землю развилины, на которую, наподобие колодезного журавля, положена гибкая жердочка. Один конец ее грузом прижат к земле, другой - с волосяной петлей, пригнут к тропке и здесь слабо укреплен. Заяц, прыгая сквозь петлю, нарушает крепление конца жердочки, который устремляется кверху с зажатым в петле зайцем. В такой трагикомической позе мы и застали несчастного зверька.
  Очень зловещий вид имел «кляпча-капкан», предназначенный для выдры или росомахи. Основою снаряда является прочная березовая дуга, концы которой стянуты туго скрученным шнуром из оленьих жил. В этот шнур, посредине его и перпендикулярно к нему, вправлен конец массивного бруса, которым шнур может быть закручен еще туже. Получается нечто подобное аппарату, растягивающему лучковую пилу. Другой конец бруса кручением шнура прижат к дуге посреди нее. Вдоль по длине бруса укреплены перпендикулярно к нему три железных острия в форме наконечников стрел. Острия направлены в ту сторону, куда стремится брус под давлением шнура. Дуга этого снаряда была укреплена неподвижно у края путика, параллельно ему; брус же с остриями был отведен в сторону (что связано с дальнейшим закручиванием упругих жил) и в таком положении непрочно закреплен. От этого крепления к другой стороне путика тянулась веревочка, концом привязанная к воткнутому в землю колышку. Зверь, проходя по путику, задевает веревочку, разрушает крепление бруса с остриями, и брус, освободившись, с силой падает зверю на спину и вонзает в него жестокие зубья.
   Таковы были снаряды Илля-Вася. Расстановка их не была простым делом. Она основывалась на огромном знании характера и привычек животных, накопленном, может быть, не в одну тысячу лет и передаваемом от отца к сыну. В одном месте надо около силка вилочкой взрыхлить землю, так как птица любит в ней поиграть, в другом месте требуется снаряд искусно замаскировать, в третьем, наоборот, охотник привлекает внимание животного, например, рябчика, крашеным горохом или рябиной. Приходится учитывать исключительную чуткость и осторожность животных и превосходить их предусмотрительностью. Если бы можно было собрать все эти знания воедино, то получился бы целый университет опытных наук о природе.
   Лишь под вечер вернулись мы к вэр-керке. Пока Илля-Вась готовил ужин из злополучного зайца, я присел у обрыва и оглянулся. Небо прояснилось. Кругом, куда ни посмотришь, зеленея и синея, волновалось лесное море, уходя увалами в голубые дали, возносясь к вечерним розовым облачкам бесчисленными темными вершинами. Сверкающая зеркальная дорога реки вилась среди зеленой стихии, и в нее задумчиво глядели вечерние краски. А на обрыве, маленькие и крохотные, стояли семейкой три сереньких строеньица с закопченными крышами, молчаливые. Сказочной избушкой на курьих ножках выглядел амбарчик на своих четырех столбиках. От причудливого жилья в темную чащу леса протянулась безлюдная тропочка, на которой лишь звери различают следы лесных обитателей.
   Да, здесь лес и дол «видений полны». Здесь по утрам над рекой плывут белые призраки-туманы, словно вышедшие из моря витязи. По ночам здесь из лесу доносится как бы плач и стон замученного ребенка - бесшумно проносящегося меж деревьев филина, спутника «бабы-яги». А в бурю какие лешие несутся по лесу, ломая по пути деревья, наполняя все скрипом и скрежетом? И кто стучится и царапается в окно охотничьей избушки в ночную метель. Кто заунывно скулит здесь тогда в чердачных щелях? Какие тени скользят здесь по стенам в долгие зимние вечера при свете лучины?
   Здесь можно видеть все то, что родило сказку, что родило песнь про лучину-лучинушку, да сказ про то, как родители Ильи Муромца выкидывали дубье-колодье во глубоку реку.
   Ночью в оконца избушки забарабанил дождь и шумно заговорил лес. Когда я утром, выпив чаю, прощался с Илля-Васем и благодарил его за приют, непогода неистовствовала. Но плыть надо было, и я, надев «непромоканец» и уложив вещи в лодку, отправился дальше. Сильный ветер несся навстречу, гоня с собою непроницаемое серое море облаков и тучи секущего, беспощадного дождя. Вместе с ветром и дождем кружилась в воздухе метель красно-желтых листьев. Они бурно летали над рекой, падали массами в нее, и река стала похожа на огромную свинцово ржавую змею. В безвременные сумерки подплыл к месту слияния Вычегды с Черью. Вычегда здесь уходила на восток, вправо от моего пути, слева видно было устье Чери.
   Когда я направил свою остроносую и узкую лодочку в Черь, в лодку сразу ударило чрезвычайно быстрое течение. С трудом превозмогал напор потока и едва-едва, несмотря на большое уменье работать веслом и шестом, удерживал лодку в должном направлении. Все-таки выгребся и повел лодку дальше.
   Долина реки сжалась, часто превращаясь в неглубокие ущелья. В одном месте левый берег прямо от реки взметнулся крутым откосом в огромную высь - шапка валилась с головы. У воды лежали глыбы подмытого материка, далеко вверху крохотными казались четкие силуэты сосен на фоне серой небесной мглы. Черь здесь и далее капризно извилиста, шумно кружит в излучинах и пенится по каменистым переборам около топорщащихся островков. В таких местах весь превращаешься в зрение и усилие - стоит немного ошибиться в движении веслом, - и лодку повернет в сторону. Тогда в бок ее ударяет шальная струя, и никакой силой и никаким искусством после этого лодку не удержать на месте. Ее уносит в этом случае назад - значит надо опять с удвоенным вниманием подбираться к сердитому перебору и, выкидывая на стороны шипящие струи, почти царапаясь, отвоевывать у потока камень за камнем. Особенно опасное положение создается, когда пройдены главные быстрины, и позади остались разные потонувшие и торчащие из воды колоды, карчи, камни. Тут уж, если повернет лодку и понесет назад, то почти неизбежно и вывернет в воду. Так, борясь и побеждая стихию, двигался я на север - то быстро, то совсем черепашьим шагом.
   Ночевать остановился на небольшой косе из мелкого камешка. Мимо бежала темная речка, усеянная бурыми листьями. Полнеба закрывала нависавшая чаща леса. Слегка погрелся у огня плохо горевшего валежника и лег спать. Было немного жутко. Порывисто шумел лес, глухо урчала Черь, и часто казалось - не медведь ли это выражает свое неудовольствие? Не он ли в осенней темени переходит речку, и камни гулко катятся из-под его ног? Что, если у меня, спящего, испробует он когтями прочность черепа? И невольно ближе придвигаешь к себе ружье и напрасно пытаешься расчленить хаос из звуков непогоды. Но переборы утомили и, невзирая ни на что, засыпаю и сплю под баюкающее постукивание дождя о брезент.
   На следующий день была та же непроглядная мгла, кружила оранжевая метель, и встречный дождь сек горевшее от работы лицо.
   Мутным вечером из-за поворота Чери показался Онисиван. Его пяток почерневших от дождя домиков с хозяйственными пристройками беспорядочно разбросался по поляне на левом берегу, частью придвинувшись к самой речке. Поляну замыкал бугор со сжатым хлебом и торчащими кое-где пнями, из-за бугра же выглядывала все та же черная пильчатая стена леса. На правом берегу еще нераздельно царил лес.
   На берегу виднелись две-три лодки, и на воткнутых в землю палках мокли сети. Нигде не заметно было ни одного человека. Только собаки уже приветствовали меня издали лаем.
   Я разогнал лодочку, и она взбежала на каменистый берег.

Отредактировано Vladimir (06.08.2008 22:12:15)

0

9

Надо мною на обрыве заливались собаки. Я ждал, что кто-нибудь выйдет на берег, и тогда я спрошу, где можно остановиться, но никто не показывался. Пришлось самому итти. Поднялся наверх и направился к ближайшему дому в сопровождении оживленной свиты собак. Когда подходил к крыльцу, бывшая приотворенной дверь вдруг захлопнулась, и послышался грохот баррикадирующего ее засова. Я все-таки поднялся на крыльцо и постучал в запертую дверь. Никто не отвечал. Я собрал все знание зырянского языка и стал просить впустить переночевать, уверяя, что я «хороший» человек - другой характеристики для себя у меня не было в распоряжении. Но и после этого ответа не было. Между тем дождь лил ливмя, было уже почти темно, и остальные домики были также заперты и немы. Значит снова ночевать на реке? Я в раздумье спустился с крыльца и медленно пошел к реке.
   Вдруг слышу - как будто отодвигается дверной засов. Оглянулся - правда, дверь приоткрылась. Я вернулся, вошел в сени - в глазах мелькнула и скрылась за дверью в избу домотканая пестрая юбка. Войдя в избу, увидел двух молодых женщин с тремя детьми-малолетками. Лица женщин выражали немного страха, но больше любопытства. Я поздоровался. Кое-как на зыряно-русском языке объяснил, что мне надо переночевать и повидать мужчин. Но оказалось, что в поселке нет налицо ни одного мужчины - кто ушел лесовать, кто отправился за волок на Ижму и когда вернутся - неизвестно.
   Для ночлега же хозяйка провела меня в другую половину. Это была небольшая чистая изба, после реки с дождем показавшаяся очень уютной. Здесь были стол, лавки, шкаф с посудой, по стенам лубочные картинки. Сверх ожидания над столом засветила керосиновая лампа. В печке с треском загудел огонь. В заключение на столе появился огромный самовар, выкидывавший кверху целые тучи пара. За самоваром последовали замечательная местная семга и отличные шаньги. В ответ я выложил на стол, что было у меня, пригласил хозяек, и вышел настоящий званый вечер с оживленной беседой на языке жестов и с помощью нескольких русских и зырянских слов. Удалось узнать, что в Онисиване сеют ячмень, но хлеба, конечно, не хватает, и его приходится покупать. Держат скот, и молочные продукты являются серьезным подспорьем в питании. Черь дает хорошую рыбу, в лесах же еще много рябчика и белки. Все это требует большого труда. За жизнь здесь приходится вести упорную и суровую борьбу.
   Два дня я ждал мужчин, чтобы подробнее расспросить о жизни Онисивана, но не дождался и решил отправляться обратно. Перенес вещи в лодку, взял в руки весло. Берег был так же пустынен, только около лодки не отрывал от меня глаз мальчик-нянька, баюкавший за спиною в котомке маленькую сестренку.
   Я оттолкнул лодку от берега, и быстрое течение подхватило и понесло ее. Я изредка делал короткие взмахи веслом, чтобы направлять свое суденышко мимо камней в бугристую струю фарватера, или чтобы не дать воде прибить лодку к берегу. Исчез из вида молчаливый Онисиван, побежала назад зеленая щетина леса, замелькали обрывистые берега, и под лодкой, в холодной прозрачной воде, стремительно лился назад поток донных камней. Стоило нажать на весло покрепче, и усеянное камнями дно сплывалось в серое струящееся полотно. После полудня я уже, можно сказать, «вылетел» из Чери в Вычегду. Последняя от дождей сильно вздулась и превратилась в глубокую и стремительную реку. Ночью я мог быть в Помоздине, и потому плыл, когда уже стемнело. Ни берегов, ни самой реки не было видно, и направление приходилось определять, вслушиваясь в журчание и шум речных струй.
   Около полуночи я услышал вдруг впереди уже не шум, а рев. Ничего подобного я не помнил при подъеме вверх и поэтому не мог представить себе, что бы это могло быть. Затем почувствовал, что лодку понесло скорее, и что рев быстро надвигается на меня. Я поспешил повернуть лодку в сторону, к берегу, и через две-три минуты она была подтащена мною на какую-то песчаную отмель. Утром, проснувшись, увидел огромную вымоину. Наполнившаяся река размыла лесной берег, свалила деревья и сквозь них напирала на откос, видимо, стремясь пробить себе прямой путь через поросший травою полуостров. Попал бы сюда ночью - выбраться было бы трудно.
   Через несколько часов приплыл в Помоздин. Отправился в обратный путь. До Усть-Сысольска решил добраться в лодке. Сначала меня поливал дождь, окутывали густые осенние туманы, но потом небо начало яснеть, из-за серых облаков сверкнули голубые лучи. Голубизна была зеленоватая, холодная. С резким ветром пришли утренники, от которых по утрам серебром сияла земля, и в бухтах река покрывалась прозрачным ледком. Когда же усть-сысольский пароход последним рейсом резал хмурую Вычегду по направлению к Котласу, то ему вдогонку ветер гнал целый хаос снежных хлопьев. Среди всего белого лишь река вилась черной лентой.

увеличить

Отредактировано Vladimir (07.08.2008 23:17:04)

0

10

Фотографии С. Сергеля.

увеличить

увеличить

увеличить

увеличить

увеличить

Отредактировано Vladimir (08.08.2008 22:13:02)

0

Создать форум


Создать форум